Небытие реки

— Не стоит тебе больше так выпивать. В следующий раз попадешь уже в рехаб, — дверь собиралась захлопнуться, но одно мгновение остановило это. Остановило от тишины, беспокойства, витающего в воздухе, на замену которому пришло недоумение и даже надежда. — Спасибо, вам, что остаетесь со мной после всего, но, зачем? — Киске произнёс это спокойным тоном, будто это не вопрос о том, зачем его спасли от неминуемой гибели, — Я не понимаю, как вы узнали об этом? Врач мне сказал, именно ты вызвал скорую. — Слушай, меня также внезапно настигло это известие, — по нервному тону слышно, насколько сильно Вайкат хочет уйти, но остатки уважения к некогда бывшему коллеге не давали это сделать, — В те дни я даже не думал о тебе, только вчера, когда ты нажрался, как свинья. Предчувствие. Мне показалось, случится что-то ужасное, я решил проверить тебя. Везение, тебе повезло, Михаэль, не больше, чем случайность, — голос на момент, казалось, задолжал, делая неловкую паузу, при упоминание мифического "предчувствия". Вайки в такое не верил, или верил. Но здесь явно что-то не так, что пытаются сокрыть. А может Инго тоже приходил к нему? Но только во сне? Киске хотел сорваться с постели, усталость не давала ему это сделать, — Тебе не нравится, что я спас тебя? — Нет, нет, нет! Я не хотел, не хотел этого! Я мог быть снова счастливым, не обременённым жизнью... Лучше умереть, чем это! — крик резко сорвался и превратился в тихий шепот. Даже на самых важных концертах его голос так не ломался. Михаэль дёрнулся с кровати, принял положение сидя. Простыню сжали кулаки, зубы вонзились в нижнюю губы так, что аж до маленьких кровоточащих точек. Не смотря на полные ненависти и раздосадованности глаза, слезы скатились по щекам, каплями, как дождь, на белую ткань падая. Вайкат, казалось, никак не отреагировал. Его лицо стало серьёзнее, пропала та неловкость и неуверенность, с которой он пришёл к нему. — Значит, в следующий раз ты умрёшь, — захлопнулась наконец дверь. Отделила Архистратига от Даниила не только дверь, но и большая стена непонимания и долгой разлуки. Больше между ними той связи, которая нужна для целостности происходящего. Даже если он что-то знает, Киске он не скажет, постыдиться.     Один на один со своими мыслями оставшись, без секунды того, палату заполнил протяжный хриплый стон, переливается в сопение и всхлипы. Никто не желает ему хорошего конца. Гнить в больницах, у себя дома, заниматься творчеством, в попытках добиться большего или утешить себя - не его желание, а его участь. Хочется вырвать из себя иглу капельницы и всадить глубоко в сердце, дав одной боли затмить другую, или всадить тому, кто мешает его счастью. Даже если Рая нет, а все воплощения Инго лишь его больная галлюцинация, смерть, кажется, единственным спасения. Единственным, как бы не парадоксально звучало, продолжением жизни. «Обними меня хоть разочек. Услышать бы твой голос, твоё дыхание, хоть разочек, Инго», — доносится где-то в ушах, прыгая по стенам эхом. Постепенно сводит с ума, заставляет содрагаться в бегствии от неминуемой кары одиночествы, кары, за нарушение запретов данных самим миром, и миром и Господом сотворенных. Сознание ускользает из потных слабых пальцев, Михаэль валится на кровати, подавленный, будто не живой. «Может смерть снова забрала меня в свои объятья?», — проскакивает обнадеживающая мысль, — «Я не могу поверить, что теперь все, что я хочу в жизни, это её полного отсутствия. Инго - моя жизнь. Я больше не часть группы, не часть творчества, только остаток, бесполезный и выжатый», — неужели это конец личность того самого знаменитого творца, изменившего жанр и внешний такой колоссальный вклад в него? В музыку впринципе?     Во сне все сливается в непонятную абстракцию, перед глазами люди, которых он хорошо знает, его друзья, его бывшие коллеги, его семья, но все они незнакомы ему. Голоса искажены, несут бред, которого никогда не было. Это кошмар его прошлого, что не дает ему покоя, точно впитанный в самую подкорку мозга. Он тянет руку куда-то, пытаясь развеять, становится только хуже. Сильная боль отдаёт по вискам, а потом и по руке, её опускает. Больше не в состоянии двигаться. «Прошу, избавьте меня от этого! Избавьте! Я сделаю все!...», — кричит куда-то в пустоту, но голос неслышно  даже в собственной голове. «А жить будешь?», — отвечает ему кто-то из ниоткуда. «Буду! Я буду! Я не хочу никого из них знать! Отрекаюсь, они не часть меня и моих воспоминаний больше, и никогда!..» «Раньше это был мой ежедневный кошмар, ежесекундный. Ночь, день, неважно. Постепенно сливались минуты в часы, часы в дни, дни в недели. Непонятная смесь из всего мира и из ничего одновременно, понимаешь, Миша?»    Теперь он в полностью чёрной комнате, ни света, ни стен, ни пола. Он и его койка. Сев на край, оглядывается по сторонам, вдруг перед ним из воздуха появляется стул. А на нём и главный собеседник. «Забудь обо мне, как о смысле жизни, иначе это маленький кошмар превратится в твою жизнь, и ты сойдешь с ума, как я», — коротко и ясно отрезал Инго, — «Я понимаю, смерть кажется единственным выходом, но это не так. Я не хочу такого конца для тебя, и ты это знаешь. И не смотря на это, молишься о ней, посылаешь того, кто тебя спас» «Прости... Невыносимо жить с такой рано на душе, на сердце», — всхлипывая, шепотом оправдывается Киске. «Твоя личность не построена на мне, но твоя любовь ко мне - большая её часть», — он чуть нагибается и стул плавно склоняется немного вниз, «Ты самый лучший вокалист на свете, я всегда рад слышать твой голос, даже когда ты не поешь, а просто болтаешь, даже если бессвязную ересь. Всегда слышу тебя, хоть меня и нет рядом», — ладони лежат на поникшем лице Михаэль, пока губы нежно шепчут ему на ухо, — «Знаешь, как я за беспокоился, когда ты сломался прямо сейчас? Не нужно пока напрягаться, оставь себя в покое, Миша, ничего не говори», — Михаэль послушно не открывает рот, все равно ничего путного или того, что можно услышать, из него не вырвется. «Тут, помни, я тут», — тычет в хилую грудь лёгким и невесомым пальцем, — «Буду приходить к тебе, дабы ничего ужасного не натворил. Себе навредил, можешь ещё и другим», — внезапно Инго оказывается в крепких объятьях, что, кажется, уже не выпустят. В плечо упирается сопливый нос, тихо хлюпающий и такой жалкий. Слова здесь не нужны.