Глава 4. Вечные циклы внутренней ярости.

Навеянный страх с лютым упорством заставлял молодых бойцов скрываться от сотен глаз. Они едва не затаили дыхание, опасаясь, что хоть одна сухая ветка кустарника предательски треснет, отражаясь по всей округе пронзительным звуком, подобным болезненному хрусту ломаемой кости. Лишь сильнее подпитываясь не по годам пылающим гневом, наследники благородных титулов, сломленные безжалостными тренировками, наблюдали за бесчисленными мечами, зажатыми в ладонях мощных конечностей. Чувство возрастающей тревоги гнало их вперед. Двое братьев едва удерживали себя от того, чтобы разрубить единственный источник маскировки, защищающий их от взгляда кровоточащих злобой глаз. Они были готовы броситься на беспощадную армию и отправить собственные души вслед за безвозвратно отнятыми жизнями. И только окровавленные куски разорванных тел, насаженные на острия стальных мечей, стали самым отчетливым образом перед глазами и решающей преградой на пути к безрассудному действию. Кионг пристально вглядывался в ровный строй черно-алых фигур, тщетно пытаясь выцепить из него одинокий белый силуэт. Под гнетом отцовского приказа, он вынуждал самого себя сидеть смирно и покорно наблюдать. Но острые лезвия шипов, нещадно терзающие лицо при каждом неосторожном движении, были готовы разбить вдребезги шкалу холодного терпения. Павлин до последнего надеялся увидеть старшего брата, но, казалось, этому было не суждено случиться. Армия, чью изможденность выдавало каждое действие, уверенно двигалась западнее дворца. Это окончательно уничтожало последнюю надежду в лучшее. Мысли дробили голову и лишь один неутешительный вывод становился единым ответом на каждый из вопросов. Скрежет стали в ножнах, шелест сухих веток и тихое звучание ругательств рядом — эта навязчивая атмосфера реальности не позволяла Кионгу погрузиться во тьму скорби, в правдивости которой он не сомневался. Все, что он увидел, услышал и проанализировал — приводило к осознанию печального исхода. А нетерпеливость младшего наследника все больше выводила павлина из себя. Он крепко ударил брата по затылку, окончательно потеряв терпение. — За что? — хрипло прошептал Юань, сдвинув ветви и вновь оцарапав ими свои перья. — За то, что головой лишний раз не думаешь! — почти вскрикнул Кионг, но, оглянувшись вправо, заговорил тише: — Я и без тебя вижу, что единственные защитники нашей династии теперь предатели. И сражаться с ними мы не будем! Младший наследник, почти было обнаживший меч, понуро вернул его в ножны: — Тогда зачем мы здесь? Если волки наши враги — их нужно убить! — Юань почти вытянулся в полный рост, но брат резко дернул его за крыло. — И много ты убьешь в свои двенадцать лет? — нервно спросил Кионг и едва удержался, чтобы вновь не ударить младшего. — Отец отправил нас не для того, чтобы мы здесь вдвоем полегли. Он приказал отыскать Шена, от него второй день вестей нет. Убедившись, что армия отдалилась на безопасное расстояние, старший павлин поднялся из кустов, уже не обращая внимание на бесконечные шипы, царапающие все тело. Осторожно ступая вперед и часто оглядываясь, он махнул крылом, призывая брата следовать за ним. — Нужно найти эту деревню. Если Шень погиб там, то хотя бы похороним его достойно, а не среди больных уродов. — Ты думаешь, он мертв? — тихо спросил Юань. Голос его предательски дрогнул. — Не хотелось бы в это верить, — нервно усмехнулся павлин, но душевная боль сдавила грудную клетку. — Если эти ублюдки убили Шена — им не жить! Размытые очертания обгорелого поселения меркнули вдали. Братья стали идти быстрее, словно боялись потерять единственную деревню из виду, но, вскоре, путь до неё потерял необходимость. Ровно в тот миг, когда они увидели среди поредевшей травы тело павлина, сверкающее грязно-белыми перьями. Чувство тревоги становилось невыносимым. Когда до поверженного оставалось всего несколько метров, они смогли разглядеть следы потемневшей крови, размытой прошедшим дождем. Кионг первым подлетел к старшему брату. Одежда Шена была разорвана, лицо пестрило кровоподтеками, а на груди зияла рана от лезвия. Боец сжал холодное крыло и хрипло, но с явным облегчением, выдохнул. Сердце медленно билось, кровь слабо пульсировала в венах, но раненный был жив. Было сложно предположить, сколько еще судьба позволит жить на этом свете ослабшему и уязвимому телу. Кионг вернул окровавленный меч в ножны бессознательного владельца и окликнул брата, что все это время находился в подобии отрешенного состояния: — Помоги мне поднять его! Темно-синий павлин уже приподнял Шена и закинул его правое крыло себе на плечи. Юань мгновенно оказался с противоположной стороны и покорно подставил спину под левое крыло. Медленными осторожными шагами они стали продвигаться вперед, с ненавистью поглядывая на небо. Серые тучи заволокли его, вдали слышались раскаты грома.

***

Шень открыл глаза и яркое пламя свечей, чей свет в густой темноте казался еще более болезненным, заставило пожалеть об этом. Превозмогая боль, он оглядел мрачное помещение. Сквозь призму слабости, размывающую зрение, лорд видел лишь красные точки огня. Все тело неприятно горело, было сложно пошевелиться. Жгучая боль пульсировала в груди. — Не двигайся! — услышал наследник знакомый голос. Темный силуэт склонился над ним, закрывая собой свет. Угольно-черные перья практически растворялись во тьме и лишь белое больничное одеяние, создавая невероятно резкий и неприятный глазу контраст, выдавало обладателя этого голоса. Шень почувствовал, как сжал клювом сухую палку. Тогда он осознал, что ему будет больно. Многим больнее, чем мгновение назад. Иначе, лекарь не перекрыл бы ему доступ к единственному источнику заглушения страданий — крику. Полной боли и отчаяния хриплой мольбе о помощи. В крыле ворона сверкнула стальная игла с жесткой нитью. Лорд замотал головой, но было поздно. Ощущение острой иглы, проникающей под рану было столь мучительным и пронизывающим, что от судороги дрогнуло все тело. Это заставило павлина вжаться спиной в подобие стола, обхватить крылом деревянную доску и сжать её практически до треска. Горячая боль с экстремальным остервенением терзала каждую клетку в груди. Когда веревка стянула кожу, Шень истошно заорал. Палка приглушила вопль, оставив от него лишь протяжный жалобный стон. Подступившие слезы застилали глаза теплой пеленой. Наследнику оставалось стойко терпеть, пока сознание, подобно свече, не погасло.

***

Теперь каждый день он просыпался и открывал глаза в этом помещении, в котором только на следующий, после врачебной пытки, день признал собственную комнату. Раны заживали медленно, временами напоминая о себе мерзким жжением, отвлекающим от любым сторонних мыслей. Кровавые отеки постепенно отступали, но всякий раз заставляли думать о последствиях унизительного поражения при любом неосторожном прикосновении. Тело подрагивало от кратковременных волн боли, но душа, словно избавившись от тяжелого груза, наполнялась приятным теплом спокойствия. Шень взглянул в лицо страху забытых веков и вступил с ними в бой. Внезапное предательство заставило его страдать от боли и навсегда отпечатало в памяти исход собственной невнимательности. Лорд вновь оказался в неведении, но теперь это не пугало его. Зная, что источник болезни полностью уничтожен, он впервые засыпал спокойно, без напряжения и кошмаров. Сомнение не могло тронуть сердце наследника. Он знал, что изменил судьбу родного города в лучшую сторону. Требование отца, незамедлительно явиться к нему, в первый же день полного выздоровления не стало для Шена шокирующей новостью. Направляясь по длинному коридору в сторону главного зала, он был как никогда уверен в том, что услышит речи искреннего восхищения. Ценой многострадальной жизни, лорд оставил свою кровь на телах предателей, а чужую — на клинке верного оружия. Боль стала единственным спутником в ту ночь. Теперь он надеялся, что этот благородный поступок сможет отогреть ледяное сердце отца, а слова проникновенной благодарности станут первыми строками в новой главе книги жизни. Шень открыл резную дверь. Холодный ветер полоснул по телу и с силой дернул дверь, заставив её удариться о стену. Грохот звуковой волны вырвался из помещения, заполняя собою пустующие комнаты дворца. Лорд моментально обратил внимание на распахнутые окна, чьи ставни бились о стены под напором сквозного ветра, леденящего перья. Напряженная атмосфера будоражила кровь в жилах. Мозг старался отрицать наплыв холода, боли и неприязни, что давно устоялись в этих тленных стенах. Здесь не было ни красоты, ни умиротворения. Тошнотворно темное помещение напоминало лишь мрачную обитель сломленной личности. Неупокоенной души, потерявшейся в бесконечных скитаниях, опаленных жаждой мести, безумием и злобой ко всему живому. Ченглэй ничуть не терялся на фоне безысходности. Стоя у открытого окна, позволяя ледяному ветру пронизывать себя до костей, он был словно единым целым с подобием этого психологического хоррора, затемняющего светлую сторону жизни каждого, кто обитал в одинокой башне. Правитель дышал глубоко и ровно, но едва заметный хрип прорывался сквозь легкие. Шень было поймал себя на мысли, что болезнь смогла поразить даже того, кто умело уклонялся от всех отравленных клинков судьбы и покорно ждал неизбежного поединка со смертью. Рукоять меча протяжно скрипела под давлением крыла старшего павлина. Ченглэй обернулся и безмолвным жестом призвал сына подойти ближе. Теперь свет пасмурного дня падал на его лицо и с каждым шагом наследник все лучше мог разглядеть отца, хотя прекрасно знал, что ничего нового в его очертаниях он не увидит. Пронзающий и отстраненный взгляд темно-синих глаз неприятно терзал душу. Надменная улыбка больше напоминала оскал. Черное оперение, неестественно мрачное даже при ярком свете солнца, местами покрытое алыми, подобными крови, отблесками. Мерзко сверкающая во тьме приталенная одежда, будто сотканная из кожи убитых врагов, обрамлялась такой же черной мантией, отчего практически сливалась с цветом перьев. Ченглэй не был похож на правителя. Только на убийцу. — Отец, я исполнил ваше поручение, — Шень склонил голову, стараясь не встретиться взглядом с отцом. — Все зараженные убиты, город отныне в безопасности. Наследник не поднимал взгляд, но отчетливо услышал, как отец сделал шаг, подходя ближе. Холодная сталь мертвых когтей клацнула о паркет с визгливым скрипом. Черная тень скользнула по стене и лорд почувствовал, как острое лезвие едва коснулось груди. Под сердцем всполыхнуло охлаждающее пламя, ослепляющее былую уверенность. От возникшего страха горло окутало обжигающим льдом, оглушающим разум. «Я защитил целый город от мучительной гибели!» — в сотый раз по кругу проносилась эта мысль в измученной голове. — И за это отец хочет меня убить?» — Может, ты собирался рассказать мне чуть больше? — Ченглэй убрал клинок меча от груди сына и ожидающе склонил голову набок. — Вам все известно? Острые черты лица правителя исказила понимающая ухмылка. Он кивнул, готовый слушать. Не детальный пересказ минувших событий и потерь. Лишь оправдания с ничтожной надеждой на благосклонность. — Армия предала меня, окружила, напала в самый неожиданный момент, — Шень ощущал, как каждое новое слово теряет уверенность в своем звучании, ведь тихий смех отца источал лишь презрение к этой речи. — Я сражался из последних сил, но потерпел поражение... — Довольно! — резко крикнул Ченглэй, на мгновение заглушив монотонный стук капель дождя о крышу балкона. Атмосфера холода и слякоти вновь завладела тишиной. — Я не ожидал от тебя такого позорного поражения. Старший павлин схватил сына за шею и поднял его голову, чтобы наконец увидеть страх в кровавых глазах. — В том месте, где Кионг и Юань нашли тебя, они увидели только два трупа. Всего два, мать его, трупа этих гребанных волков! — хрипло крикнул Ченглэй. — Это все, что ты смог после стольких лет, что я тебя тренировал? Почти рывком, отец грубо отпустил сына. На мгновение в глубине души лорда вспыхнула ярость, заставив похолодевшую от испуга кровь течь быстрее. Полная переживаний бессонная ночь. Жестокий бой, в котором любое промедление могло обернуться всего одной каплей отравленной жидкости, что оказавшись на здоровом теле незамедлительно повлечет за собой необратимые последствия. И в завершении — уебищное предательство, сочетавшее в себе кровь, боль и потерю единственной мечты. Шень тратил быстротечные часы отдыха лишь на неё. Избитый, раненый, изможденный — он всякий раз садился за стол и упорно выводил на листе бумаги черты будущего оружия. Спину сводило судорогой, крылья болели, а мозг с трудом генерировал идеи, умоляя только об одном — провалиться в любое подобие сна и отключиться от грубой реальности. Наследник был непоколебим. Делал все, чтобы воля взяла верх над разумом. Он мечтал, что однажды явит миру истинную мощь стали и огня. А теперь лорд стоит перед отцом. Терзаемый фантомной болью старых ран, убежденный в собственном унижении и позоре, и навсегда потерявший результат искренних стараний. И не слышит ни единого слова благодарности за поступок, который едва не лишил его жизни, в ценности которой павлин уже не видел смысла. Гнев был готов разорвать его на части, забрызгав зал кровью и сквернословием. Шень сдержался, чувствуя как страх пронзает обиду. В который раз он был вынужден удержать бурю эмоций, которые уже практически прорвали его плоть насквозь. Лорд ненавидел себя за слабость, которая удушливо обвивала его горло лишь при одной встрече с тяжелым взглядом и заставляла все тело безбожно трястись. Речь, что секунду назад была уверенной и четкой, вдруг превращалась в обрубленные куски слов, что были подобны окровавленному мясу в бездне мясорубки, искаженный звук лопасти которой был точной копией дрожащего голоса, издаваемого пульсирующим от ужаса горлом. Однажды, наследник услышал, как Зихао впервые осмелился возразить отцу. Тогда правитель собрал всех, чтобы наглядно показать, чем может обернуться неповиновение. Более часа он избивал сына палкой до тех пор, пока последний не лишился сознания. От вида тела, испещренного кровоподтеками и ссадинами, становилось дурно. Дерзкий нрав Зихао подобное наказание не смогло сломить, лишь сделало его более изворотливым и осторожным в своем изречении. Но в памяти Шена эта картина безмерной жестокости засела столь прочно, что он вспоминал её всякий раз, когда был готов вступить в конфликт с отцом. Смелость тот час покидала его тело. — С этого дня тренировки будут тяжелее настолько, что у тебя больше не останется оправданий. Знай, что только исполнение моего приказа уберегло тебя от наказания за собственную слабость. Можешь уходить! — Ченглэй отвернулся от сына и вновь уставился в окно.

***

Зрачки теперь медленно сужались. Страх постепенно отступал. Отступила и тяжесть диалога, но только не гнев. Он пылал в груди до приступов головной боли и апатии. Едва удерживаемый контролем, он рвал тело на части, пытаясь уничтожить последние проблески здравого рассудка. Всего одно слово протеста могло облегчить душевные терзания и дать возможность сделать хотя бы один глоток облегчения из бескрайнего моря спокойствия. Шень вновь промолчал и вновь принял поражение. Ему было больно от собственной слабости, что делала его настолько беспомощным. Злоба слишком долго текла по его венам, обрекая лорда на мучения едва ли не до блевоты. Как же велико было желание избавиться от моральных страданий, но мог ли он бросить первый и последний вызов тому, кому сказать хоть одно необдуманное слово казалось страшнее смерти? Отец был слишком жесток и беспощаден. Молодой наследник прекрасно знал это и ничего не мог сделать. Шень прижался спиной к стальной стене, чувствуя как её холод приятно обжигает спину. Словно парализованный, он обессиленно сполз по стене на пол, не замечая, как рвет перья собственного хвоста. Эта секунда физической боли казалась ничем рядом с полной агонией сознания. Павлин был намерен заглушить эту проклятую психосоматику. Ради коротких мгновений размеренного дыхания. Он обхватил крылом веревку, что в состоянии депрессии напоминала ему петлю, и потянул вниз. Сверху послышался скрип дерева и струя ледяной воды полилась на голову лорда. Чувствовать, как холод окутывает своей аурой и заставляет тело трястись не от страха, казалось высшей наградой. Мокрым и дрожащим крылом Шень сжал металлический клинок, напоминающий перо. На гладкой стали блестели прозрачные капли, отражая тусклый свет уходящего солнца. Мысли шептали своим мерзким скрипучим голосом. Дыхание участилось, стуки сердца превращались в головную боль. Внутренний голос набирал темп и становился все более искаженным. Гнев, окутав кровь, клокотал в венах, требуя себя выпустить. Что-то потустороннее завладело разумом и окружило его потоком темной энергии, открывая путь на свободу страданиям из самых мрачных углов сознания. Это сводило с ума, разрушало контроль над собой. «Просто выпусти меня, урод»! — непрерывно раздавался агрессивный голос в его голове. — Освободи меня и захлебнись в облегчении, мразь»! Злость хотела прорвать ненавистное препятствие. Хотела затмить собою весь мир. Шень пытался закричать, но горло будто сдавило. Еще мгновение — и тонкие вены лопнут, заливая помещение кровью. Больше нельзя было сдерживать этот гнев. Он приносил слишком много боли.

Страх и Кинжал!

Лорд вонзил клинок себе в крыло. Судорога заставила все тело дернуться. На мгновение он почувствовал удушье, словно забыл, как дышать. Лишь когда теплая струйка медленно потекла по перьям, павлин вновь вернулся в реальность. Он медленно повел лезвие по крылу, усиливая кровотечение. Боль вспыхивала и утихала, постепенно покидая крыло вместе с алой жидкостью. Она стекала по одежде, телу, смешивалась с ледяной водой, оставляя на плитке грязные разводы. Лезвие казалось заблудшей душой, бредущей в этом подобии венозно-артериального лабиринта крови. Всего одно легкомысленное движение — и чрезмерный прилив умиротворенности разорвет тело на куски. Обезумевший лорд, что разглядел в селфхарме лекарство от густого мрака нескончаемой душевной боли, окажется во владениях благочиния навсегда. Острие клинка, касавшееся алого мяса, осторожно покинуло рану. Боль неприятно жгла каждую клетку пронзенного крыла. Шень медленно вдыхал воздух, ощущая, как странная легкость разливается по телу. Отныне самоистязание не казалось ему чем-то противоестественным и отторгающим. Жгучие вспышки режущей боли помогали заглушить душевные страдания, от которых уже было тяжело дышать. Словно все токсины утекали прочь вместе с кровью.

Страх и Кинжал!

Тихий смех эхом отразился от тонких стен узкого помещения. Шень смотрел на лезвие, пытаясь разглядеть в его размытом отражении себя. Стоило провести порезанным крылом по лицу, растирая свежую кровь по белоснежным перьям, и он увидел другую личность. Настоящую. Не пытающуюся скрыть гнев и проявить жалость к тем, кто её не заслуживал. Расширенные от адреналина зрачки наполнялись спокойствием. Наследник пронзил свое тело и освободил многолетний гнев. Лишь сострадание, что в эпоху жуткой болезни потеряло всякую необходимость, оставалось внутри. Только оно было единственным препятствием на пути к лучшей версии себя. Павлин не хотел выглядеть, как слабый и беспомощный наследник аристократии. Он чувствовал себя воином. Жестоким и беспощадным. Миловидные черты лишь убивали в нем единственную надежду на брутальность.

Страх и Кинжал!

Тяжело и хрипло дыша, почти захлебываясь от злобы к себе, Шень дрожащим крылом прижал клинок к своей шее. Медленно ведя вправо, он делал ровный надрез. Лезвие с хрустом рвало перья, цеплялось за горло и утопало в тонких струях горячей крови. Теперь лорд практически не чувствовал боли. Лишь наслаждался, видя, как внешность приравнивается к характеру, становясь непримиримой. Чувствуя усталость, он осознал, что времени остается все меньше. Резким движением павлин полоснул по лицу. Стальной клинок оставил глубокий кровоточащий порез под левым глазом. Слабость накрывала с головой. Шень отбросил клинок в сторону и попытался подняться. Увы, тело было полностью обессиленно. Сердце ожесточенно билось в груди. Что-то болезненно пульсировало в висках. Чувствуя сонливость, лорд опустился на холодный пол в лужу ледяной и грязной от крови воды. Наследник закрыл глаза.

Страх и Кинжал!