Глава 5. Разложение.

Шень открыл глаза и все гребанные чувства боли, отчаяния и отрешенности стали казаться лишь мгновениями минувшего сна. Он помнил каждую секунду своей ненависти, но теперь это казалось чем-то нереальным. Лорд был готов принять действительность за простые видения слепой ярости, но тело, скованное судорогой, кричало о том, как он был жесток к самому себе. Перед мутным взором мелькнул потолок родной комнаты. Он вновь здесь. Кровь болезненно пульсирует в изрезанных крыльях, что теперь прочно забинтованы. От многочисленных ударов трещит голова. Сухое горло дерет приступ сильной жажды. Павлин вынужден разглядывать привычные очертания помещения, уже разъедающие разум. Внутренний голос неустанно напоминал о том, что наследник в лазарете проводит времени больше, чем на тренировках. Шень постепенно вспоминал, как умолял разгоряченный разум прикончить измученное тело. Нещадно резал гребанные вены, чтобы выпустить обиду вместе с кровью. Желал подняться от острия клинка до вершины небес, в надежде обрести покой и стать свободным. А дьявол в нем продолжал говорить, что он пленник. Вечный заложник собственных страхов и слабости. Разрежь меня! Зайди внутрь! Разорви! Выплюнь! Дрожащим крылом лорд дотронулся до разрывающейся от боли головы и размытые события обрели четкость. Будто он вновь вернулся в тот вечер и с ужасом наблюдал за своей безудержной агонией со стороны. Залитый кровью рваных ран, Шень бился головой о старое зеркало, словно пытался достучаться до еще не извращенных углов сознания. Рев и скрежет струн извне терзал слух своей противной мелодичностью, в глазах рябила тьма. Каждая клетка тела молила о пощаде, но сознание было непреклонно. Вцепившись окровавленными крыльями в отвратительные белые стены, лорд ломался от натисков боли. Он невольно падал на колени, пытаясь запихнуть перья в глотку как можно глубже. С мучительным гортанным звуком блевал сгустками свежей крови, пока ледяная вода охлаждала полыхающий разум. Задыхаясь от багровой субстанции, павлин чувствовал себя конченным ублюдком, от которого ускользает даже его собственная кровь, не желающая течь по венам этой паскудной оболочки. Её тонкие струйки стекали по грязно-белым стенам в ржавый водосток, навечно покидая того, кто не видел ценность в жизни. Душераздирающим диким криком он практически разрывал голосовые связки, спрашивая пустоту о том, почему не должен убивать свою жизнь. Душа казалась бездонной дырой, кровоточащей горячей яростью и гниющей обидой. Дьявол приказал соглашаться со всем, что он делает, со всем, что он говорит. Павлин в последний раз поднял взгляд на зеркало, поверхность которого покрылась паутиной тонких трещин. В отражении он видел лишь хищный оскал и полный безумия взгляд. Разрежь свое гребанное тело! Доберись до сердца! Вырви его нахер и съешь! Шень вновь ударил головой в зеркало. Оно разбилось с оглушающим треском. Сотни острых осколков стекла разлетелись в стороны, оставляя царапины. Тихий плач. Кровь. Стук, далекий и доводящий до безумия. Пожалуйста, приди! Задуши в объятиях! Прикончи меня! Что ж, в одном отец не ошибся, он действительно был слаб духом. Наследник не жалел ни сил ни крови, пытаясь стать лучшим. Сквозь боль и слезы терпел разрыв связок и хруст в костях ради того, чтобы сам Ченглэй однажды встал перед ним на колени и признал в этой сломленной личности истинного воина. Тело лорда, испещренное шрамами, практически достигло идеала, но сердце угодника, еще не лишенное жалости и сострадания, было единственным уязвимым местом в стальном теле. Всякий раз, когда Шень вспоминал о своей слабости, ненависть начинала подниматься в нем и он хотел покончить с собой. В городе наступило время судного дня и каждый житель его более не нуждался в сострадании. Павлин задавал себе один и тот же вопрос, надеясь узнать, почему душа не желает принимать эти жестокие перемены и подстроиться под тренированное тело. Он просто хотел убить гребанную жалость внутри себя, но слишком боялся встретиться с дьяволом, обитающим внутри его тела. Тогда гнев обрел бы безграничную свободу. Глаза станут слепы, затемненные адской злобой. До сих пор лорд удерживал это лишь контролем. Он падал и заново поднимался, пытался и добивался — делал все, чтобы «собаки» Гун-Мэя в своих цепях не были достойны питаться его страхом. Временами, судьба ломала его, но Шень никогда бы не допустил, чтобы они увидели его слабым. Даже сейчас, когда он покорно позволял лекарю перебинтовывать проклятые раны и с трудом глотал обычную воду перерезанным горлом, его видели лишь те, кому он доверял. Пока что доверял.

***

Увы, столь благородное пожертвование собственным здоровьем ради спасения всего города, оказалось ничем иным, как обыкновенной попыткой отсрочить неизбежное. Старая деревня, попавшая под натиск геноцида, давно догорела и лишь остатки обугленных досок напоминали о том, что здесь когда-то происходил судьбоносный бой. Кровопролитная битва, что должна была решить судьбу каждого. Вспоминая ту роковую ночь, Шень был уверен, что убил всех, но сомнение вдруг стало его самой сильной головной болью. Гун-Мэй разрывался от множества известий, каждое из которых таило в себе лишь негативные последствия. Число зараженных множилось с каждым днем, превращая кошмар в реальность. Те, кто еще остался в живых, теряли былой облик. В яростной борьбе за собственные жизни они становились моральными уродами, что больше не видели смысла скрывать свою истинную гнилую сущность. Мрачная башня теперь стала единственной защитой, отделяющей последнюю династию от омерзительного города, пожираемого безжалостной болезнью. Наследник наблюдал из окна за всем, что происходило по ту сторону стекла и увиденное заставляло тошноту подступать к горлу. Прокаженные заполняли собой улицы. Их тощие гниющие тела, казалось, с трудом могли передвигаться. Мысль о том, какую невыносимую боль они могли испытывать, делая каждое движение, по настоящему пугала. Кажется, думал лорд, они были слепы. Серые пустые глаза говорили об этом. В местах, где у всех зараженных выпадала шерсть или перья, кожа будто сползала, открывая ужасающие раны, заполненные трупным ядом. Остатки крови и черная субстанция стекали по их телам, оставляя на дороге влажный след. У некоторых раны были столь глубоки, что можно было разглядеть чернеющие кости, меж которых извивались жирные отвратительные черви. Они медленно пожирали гниль и плоть тех, для кого смерть наступает дважды. Среди этой погани были и уже окончательно мертвые. Вернее, жестоко убитые теми, кого болезнь не успела охватить. С переломанными костями и следами ножевых ранений, они лежали на земле в самых пугающих позах. Живые мертвецы подходили к этим трупам и опускались перед ними на колени. В этот миг хрустела, казалось, каждая кость в этих обреченных телах. Больные разрывали мертвые туши своими конечностями и пожирали себе подобных. Они съедали все разложившиеся органы, в процессе перемазываясь кровью, гнилью и черной жидкостью. Когда Шень впервые увидел это, то думал, что тошнота заставит его тело вывернуться внутренней стороной наружу. Когда зараженные заканчивали с мерзкой трапезой, от выпотрошенных тел оставалась лишь оболочка с распадом и костями. Многие выжившие объединялись в группы. Однако, среди них были и те, кто предпочитал бороться в одиночку. Жители города собирали оружие и как могли, старались обустроить уцелевшие дома и превратить их в подобие укрытия и защиты. Более опытные справлялись с зараженными без особого труда. Они перерезали черным мертвецам глотки, пронзали их тела остриями мечей и копий. Иной раз, словно издеваясь, выжившие будто изматывали больных и заставляли их преследовать себя до тех пор, пока последние не спотыкались и падали, разбивая гниющие головы о твердую землю. Те, кто были многим слабее и с трудом могли удержать любое подобие оружия, не говоря уже об элементарной самозащите, были обречены на страдания. Зараженные медленно окружали их, не оставляя шанса на спасение, и съедали заживо. Наблюдая за этим из окна, Шень понимал, что отныне город не терпит слабость во всей красе. Он был обязан стать сильнее, чтобы защитить себя от мерзких уродов, которыми двигал лишь голод.

***

Ченглэй не лгал, обещая сделать каждую тренировку сына стократ сложнее предыдущей. Теперь Шень своими глазами видел, как благородная династия постепенно становится кланом убийц поневоле, вынужденных отнимать судьбы всех и каждого ради одной цели — выжить. Дорогая дворцовая одежда юного лорда и братьев сменилась на мрачные мантии, подобные тому черному одеянию, что всегда носил правитель. Ченглэю этого оказалось недостаточно и он заставил каждого наследника всегда носить при себе дополнительное оружие. С этого дня Шень ощущал себя так, будто учился заново ходить, ведь острые стальные когти тянули всем весом к земле. Каждая попытка сделать удар ногой с прежней скоростью теперь стала жестоким испытанием. К вечеру боль в мышцах была такая, что каждый шаг требовал невероятных усилий. Каждый наследник учился прятать в рукавах одежды и меж собственных перьев хвоста стальные клинки. Невидимое для противника оружие, что одним точным и молниеносным броском могло пронзить горло врага и завершить бой всего за несколько мгновений, даже не используя меч. Помимо всего этого железа, утяжеляющего каждое движение, сыновья Ченглэя были обязаны иметь при себе не меньше трех кинжалов. Все это создавало образ брутального, жестокого и воистину опасного воина. Первая тренировка, посвященная стойкости оказалась куда ожесточенней, чем ожидал Шень. Необходимость этого навыка в бою не стала для него новым открытием, но доведение этого умения до крайности заставляло напрячься даже его — воина, давно привыкшего к изощренному подходу отца к каждому этапу обучения. — Наша воля сильнее нашего тела, — монотонно говорил Ченглэй, обходя сына по кругу. Наследник усилием заставил себя смотреть отцу в глаза, когда тот остановился перед ним. Пустой и холодный взгляд. — Ты обязан подчинить его. Разум твой должен быть холоден, как лед, а тело — словно выковано из металла. Одним взмахом крыла правитель обнажил стальное перо, спрятанное в рукаве. Лорд лишь тяжело дышал, наблюдая за каждым безмолвным движение. Горячее чувство тревоги жгло сердце, но мрачная атмосфера окутывала своим холодом все тело. Шень вновь испытывал эти ощущения, оказавшись рядом с отцом. Сквозной ветер словно овладевал его сознанием и утягивал на глубину черного бескрайнего болота, не давая возможности выбраться и заставляя болезненно захлебываться омерзительной ледяной водой, провоцируя предсмертный страх. — Голод и жажда разрушают контроль. Даже кровь в твоих венах — это слабость. Клинок сверкнул в полумраке. Ченглэй сжал крыло, на котором уже зиял внушительный порез. Тонкие струи алой крови потекли меж его темных перьев и звук каждой капли, упавшей на пол, казался младшему павлину ударом тяжелого молота. Он давно перестал бояться вида этой телесной жидкости, но взгляд на отца, невозмутимо истязающего себя, заставлял Шена подергиваться от неприязни. Когда правитель разжал крыло, на месте пореза был виден лишь едва различимый шрам. Следы запекшейся крови на перьях были единственным напоминанием о том, что на крыле всего несколько мгновений назад была глубокая рана от лезвия. — Раны вызывают боль, не так ли? — спросил Ченглэй, усмехнувшись. — Боль — это слабость. Внуши собственному разуму, что твое тело неуязвимо. Заставь раны затягиваться быстрее, чем они начнут причинять страдания. Тогда ты станешь непобедимым. Он протянул крыло, призывая сына повторить этот навык. Однако, наследник помнил, как терзал свое тело роковой ночью. Душевная боль разрывала его на части и он был готов заменить её физическими мучениями. Тогда боль от лезвия, рвущего белоснежные перья, пронзающего мягкую плоть и проливающего красную кровь, не была столь сильной. Лишь до тех пор, пока взбудораженное сознание не прекратило пребывать в жуткой агонии, сжигающей каждую стороннюю мысль своими багрово-огненными всполохами неконтролируемой злости. На следующий день каждую царапину и каждый порез неприятно жгло даже сквозь бинты. Тело, страдающее от жара и боли приняло на себя удар последствий необдуманных поступков. Пока ярость управляла разумом, Шень практически ничего не чувствовал. Но стоило гневу отступить, как он стал бояться самого себя, не зная, на что решиться в новом приступе слепой злобы. — Нет, я не готов к этому сейчас. Подав тихий неуверенный голос, лорд опустил голову. Он не мог решиться вновь причинить себе боль, будучи полностью вменяемым и спокойным. В мгновение расправы над собой, освободить кровь из вен казалось Шену обыденным. Сейчас он боялся в очередной раз прикоснуться к своим перьям острием клинка. Боялся пролить алую жидкость, каждая капля которой обернется жгучей пульсирующей болью. Наследник инстинктивно закрыл глаза и склонил голову еще ниже. Он прекрасно знал, сколь жестоким может быть наказание за неповиновение. Но страх перед возможностью обучиться кровавому навыку оказался сильнее привычной кары. Вопреки всем ожиданиям, Ченглэй лишь вздохнул и спрятал клинок в рукаве. — Рано или поздно тебе придется постичь это знание. На это уйдет ни один год и чем дольше ты думаешь, тем меньше у тебя остается времени превзойти самого себя. Долго никто не живет, Шень!

***

Болезнь только набирала обороты, с каждым днем забирая на тот свет все большее количество жизней. Уцелевшие, цепляясь за остатки жалких судеб, более не пытались скрыть своих истинных намерений. Без жалости они убивали не только зараженных, но и здоровых, тех, что были слабее. Грабили их дома, в поисках самого ценного. В отсутствие привычной пищи, эти ублюдки жарили на костре убитых и жрали их мясо, горелое снаружи и сырое внутри. Выжившие были аморальны до безумия, но винить их не имело смысла. Они лишь пытались выжить в адских условиях. Дворец династии медленно пустел. Одни не были удовлетворены регулярным жалованьем, чье количество заметно оскуднело за последние месяцы. Другие не желали служить правителю с того дня, как все титулы потеряли прежнюю значимость. Но всю прислугу объединяло лишь одно. Мрачные стены башни давили на разум, а образ Ченглэя, превратившего всю семью в клан настоящих убийц, пугал до дрожи и нередко являлся в ночных кошмарах. Правитель, пристрастившийся к алкоголю, воспринимал побег каждого, как предательство. Несмотря на нетрезвое состояние, он зорко следил за каждым, кто мог покинуть пределы дворца. Заложники собственных должностей, потерявшие волю, были вынуждены решаться на тайные побеги. Одним это удавалось успешно. Однако, тех, кто был застигнут врасплох, ожидала жесточайшая кровавая казнь. Это вызывало волну гнева и находились даже те, кто был готов убить бывшего правителя. Одним холодным пасмурным днем, когда Ченглэй вновь прикладывал крыло к прозрачной бутылке, дверь зала распахнулась. Не пытаясь спрятать свое презрительное отношение, несколько фигур, в крайне скрытной одежде, сохранявшей лицо каждой прислуги в тайне, приблизились к трону. Один из них надежно запер тяжелую дверь. Сделав очередной глоток из бутылки, павлин наконец обратил внимание на присутствующих. Каждый из них действительно надежно скрыл свою личность и теперь правитель не мог определить, кто посмел ворваться в главный зал без предупреждения. Лишь главный вестник дворца не пытался скрыть свое лицо под одеждой. Как и прежде, он явился к Ченглэю, сжимая в лапах свиток. Только сейчас его взгляд был озлоблен. Коротко кивнув всем, кто находился позади, посланник приблизился к трону и протянул правителю свиток. Развернув его, тот замутненным зрением попытался вникнуть в то, что было написано на листе бумаги: «Когда первый представитель вашей династии взошел на престол, он клялся в доблестном служении всему городу. Одно поколение сменяло другое, но Гун-Мэй процветал не смотря ни на что. Ровно до той поры, пока власть не перешла к тебе, Ченглэй! Ты безнаказанно пользовался своим статусом и обкладывал народ налогами ради личной наживы. А тех, кто был против подобной политики, просто закрывал в темнице. Даже сейчас, когда невинные умирают от проклятой болезни, а брат убивает брата ради нескольких монет — ты поступил так, как никогда бы не поступил твой праотец! Ты закрыл глаза на тех, кто верил в тебя, и обрек весь народ на страдания! К счастью, ты больше не правитель, Ченглэй. Ты и твоя семья признаны виновными и вы будете казнены на глазах у всех. Я предлагаю тебе сдаться добровольно и, быть может, тебе позволят наблюдать за рассветом новой династии, прежде, чем ты будешь мертв. Если у тебя еще есть совесть — дай городу возможность возродиться из пепла!» Правитель лишь усмехнулся. Разорвав свиток, он бросил обрывки бумаги в лицо вестнику. — Ты долгие годы служил мне, — произнес Ченглэй, поднимаясь. — И даже несмотря на предательство, я позволю тебе жить. Уходи и больше никогда не попадайся мне на глаза. Посланник оскалился и обнажил кинжал. — Теперь не ты решаешь, кому жить, а кому — умереть, — произнес тот, крепче сжимая рукоять. — Тебе стоило готовиться к мятежу, а не заливаться вином! — Язык твой — враг твой. Считай, он тебя убил! Зарычав от гнева, вестник ринулся на правителя. Одним движением павлин схватил меч и взмахнул им, оказавшись на том месте, где всего секунду назад стоял противник. Прижимая к груди меч, он тяжело дышал, чувствуя, как выпитый алкоголь заставляет его тело слабо покачиваться, и смотрел на сверкающий паркет, куда с печальным всплеском капала свежая кровь с лезвия. За спиной Ченглэя, хрипя и булькая перерезанным горлом, стремительно умирал посланник. Держась лапами за вскрытую шею, он словно пытался перекрыть крови путь на волю, но лишь сильней заливал свое тело этой горячей жидкостью. Издав глоткой последний гортанный звук, вестник рухнул на пол, заливая его кровью. Его соумышленники моментально вырвали из ножен мечи и приняли боевые стойки. Тот, кто оказался ближе всех, принял на себя следующий удар. Едва различимый силуэт правителя проскользнул около соперника, ознаменовав свою атаку пронзительным свистом меча. В следующее мгновение на полу, содрагаясь от боли и оглушая всех громким надрывистым криком, лежал сообщник посланника. Нога его, обрубленная на уровне кровоточащего бедра, лежала рядом. Окажись он единственным противником павлина — тот непременно отделил бы каждую конечность от туловища с издевательски неторопливой скоростью, завершая свою пытку отрубанием головы. Но сейчас разгневанный Ченглэй оставил своего беспомощного врага медленно умирать в мучительном приступе боли. Мятежники, не ожидавшие такого стремительного темпа и яростного сопротивления, потеряли агрессивный настрой и застыли в растерянности. Прежде, чем они успели сделать хоть что-нибудь, зловещая тень убийцы вновь скользнула по стене. Сверкнул меч. Раздался свист. С мерзким хлюпаньем брызнула кровь. Прогремел в стенах зала новый душераздирающий крик. Поднявшие восстание всего секунду назад были готовы броситься на помощь своему брату по оружию. Теперь они могли лишь посочувствовать, воспаленными глазами наблюдая за его гибелью, полной страданий. Павлин вонзил меч в живот противника чуть выше печени. Одним движение он провернул меч по кругу всего тела, гуляя острием в пространстве крови и мяса. Кишки, сердце, легкие и остальные внутренние органы с мерзким чавкающим звуком выпали на пол одним кровоизливающим куском слизи. Все, что осталось от владельца обреченных на гниение внутренностей, рухнуло следом, окончательно застелив дорогой паркет всем тем, что течет внутри каждого из нас. Третий соперник уже дрожал от страха всем телом, но осмелился взмахнуть мечом, когда атакующий оказался перед ним. Скорость его не могла сравниться ни с одним движением Ченглэя. Несмотря на слабость и муть в глазах, тот легко перехватил лапу мятежника и, вывернув её, всадил меч врага в его же лицо. Острие прошило голову насквозь и вонзилось в стену, пригвоздив уже бездыханное тело словно картину. Изувеченный труп теперь болтался в воздухе подобно маятнику от часов. Густая кровь, жидкость разорваных глаз и субстанция пронзенного мозга — вся эта смесь теперь стекала из обезображенного лица по клинку торчащего из стены меча и гулко капала на пол. И вновь пронзительный свист раздался в стенах зала, уже ставшего мясорубкой. Противник едва успел обернуться, как брошенный меч пробил его грудную клетку. Он тот час упал на колени и вцепился лапами в проклятое оружие, пытаясь его вытащить, но было слишком поздно. Меч застрял немыслимо глубоко и с каждой секундой мятежник все отчетливее ощущал холод стали в своем теплом нутре, который так стремительно высасывал жизнь из его бренного тела. Перестав хрипеть, он рухнул в лужу собственной крови. Последний соперник принял на себя атаку кинжалом. Он успел лишь увидеть очертания силуэта, промелькнувшего мимо него. Холодное крыло обхватило шею жертвы, потерявшей статус охотника, и прижало трепыхающееся тело к его обладателю. Тогда враг почувствовал острую боль, чья степень нарастала с каждым мгновением. Ченглэй безжалостно бил кинжалом, не глядя, по телу, на котором практически не осталось живого места. Десятки рваных ран превращались в сотни. Из каждой, словно из тонкого отверстия, без остановки лилась горячая кровь. Правитель расслабил крыло и изуродованное от лезвия тело окончательно обмякло. Взмокший от крови, что сочилась буквально отовсюду, мертвый мятежник присоединился к остальным сообщникам, павшим в бою. Тяжело дыша, павлин медленно опустился на пол. Сердце разрывалось от адреналина и еще не остывшего гнева. Алкоголь до сих пор туманил рассудок и зрение, заставляя все вокруг разветвляться. Пронзающая боль сдавила виски правителя, вынужденного вновь применить все навыки, которым он, последние несколько лет, лишь обучал.

***

Тренировки становились все жестче и запредельнее. С каждым днем они все более походили на безумство. Они разъедали молодой разум, делали его жестоким и непримиримым. Сердце холодело и пустело. Единственной мыслью становилось подчинение одному и отрицание других. Обучение не вызавало интереса, не приносило радости. Шень больше не думал о том, что прожигает лучшие годы своей жизни ради чужих амбиций. Весь его сумасшедший интерес был направлен на достижение цели, которая многим могла показаться невозможной. Лишь слабое желание вырваться из мрачного заточения в виде родного дома стало тем тусклым огнем, изредко обжигающим ледяное равнодушие. Наследник терял свои эмоции, личность, характер. Воля его была сломлена и практически подвластна чужому влиянию. Отчий дом стал обителью ненависти и боли. Медленно делая каждый шаг, лорд представлял свой собственный мрачный лик в это мгновение. Его бордовый взгляд стремительно превращался в кроваво-алый и наполнялся злобой и он сам прекрасно знал, какое противоречивое чувство испытывает сейчас. Каково ему, просто ступая вперед, ощущать страх перед этим действием? Шень и сам знал ответ на свой вопрос и проклинал чертовы мысли, что в столь неподходящий миг вскружили голову и грозили разрушить полную концентрацию. Он должен был научиться искусству тишины. Стать воплощением метода лишения слуха любого врага. Быть готовым подкрасться со спины даже при гробовом затишье, не издав при этом ни звука. Избранное для обучения место стало таковым не случайно. Самое старое помещение дворца, где пол прогнил настолько, что, казалось, был готов скрипнуть лишь при одном взгляде на его поверхность. Место, где мученик должен был вынести жестокий, но необходимый урок. Суровое напоминание, что быть воином — это не хрупкое секундное желание им стать, а великий титул, чья сила нещадно разорвет самоуверенного обладателя, если тот хоть на мгновение ослабит контроль над собой. Стараясь регулировать даже собственное дыхание, Шень медленно делал шаг за шагом по ветхому полу. Здесь даже самое острое зрение теряло свою необходимость. Он мог рассчитывать лишь на собственные ощущения и интуицию, когда продвигался вперед. Узнать, какая из изношенных досок похоронит заживо твою попытку стать лучше, было невозможно. Наследник сделал еще шаг, чувствуя, как острый взгляд отца, прожигающий спину, становился все более невыносимым. Старший павлин вновь был пьян, но это не было для него поводом отступить от своих обязательств. Даже алкоголь не мог изменить его нрав. Единственное, что выдавало подобное состояние Ченглэя — это слабое покачивание его тела. Только в эти мгновения лорд мог увидеть отца чуть более уязвимым, чем всегда. Пронзительный скрип буквально прорвал ауру тишины и напряжения. Он был столь резким и неожиданным, что заставил Шена вздрогнуть всем телом. Когда он осознал, что это поражение, то пылающая в венах кровь заледенела. Ему оставалось лишь закрыть глаза. Шевельнуться наследник не решился. — Плохой контроль — твоя слабость, — Произнес Ченглэй и уверенно направился к сыну. Казалось, он и не думал над каждым своим шагом. Однако, ни одна доска не скрипнула под ним. — Никогда не жалей себя, иначе слабость тебя убьет. Ты должен презирать её! Ты хочешь противостоять мне? Ты всего лишь чертово ничтожество, проживающее последнюю из своих жалких жизней! В крыле отца сверкнула плеть. Павлин хрипло вздохнул и покорно отвел назад правую ногу. Резкий и хлесткий удар по ноге заставил Шена содрогнуться и крик боли застрял в горле. Он сквозь слезы предавался гребанным страданиям, пока боль цапапала тело острыми когтями. Прожигающие струи теплой крови потекли по ноге, терзая жгучей болью и без того саднящие раны. Действительно думаешь, что сможешь победить? Тогда взгляни, смог ли ты достичь всего, чего хотел! Ты увидишь лишь пустоту! Когда кровь иссушилась, став единственной хрупкой защитой для уязвимых ран, лишь легкое прикосновение к которым затрагивало каждое нервное окончание, становясь при этом новым источником мучений, лорд подставил под удар левую ногу. Ты никогда не будешь счастлив потому, что это доступно только избранным! Просто наблюдай, ублюдок, как счастье медленно ускользает от тебя! Вновь жеский удар. Тонкие струи горячей крови, обжигающей даже когти. Опять боль. Такая ледяная и привычная. Противоречиво приятная. Тело воина словно из стали, терпящее любое испытание. Разбитое, словно стекло, на сотни осколков сердце мученика. Оно всегда преследовало Шена в этом бесконечном море отчаяния, напоминая, что его здоровье слабее, чем он думает. Оно умоляло о скончании и прекращении этих издевательств. Ненависть, которой наследник окутал свое сердце, злость, которую он в нем оставил и кинжал, что был давно вонзен в многострадальный орган — это были лишь капли крови из того багрового океана, что однажды необратимо высохнет. Жаждешь обезобразить мое тело до неузнаваемости? Тебе лучше быть острожным, ведь мой изувеченный лик будет преследовать тебя, даже если ты умрешь! Глотая соленые слезы, непроизвольно застилавшие глаза, павлин сделал следующий, столь нежеланный в то мгновение для него шаг. От неосторожного движения кровь начала сочиться из ран с новой силой. Продвигаясь вперед, он чувствовал, как теплые алые капли скользят меж пальцев и впитываются в старые прогнившие доски, которые были самым главным врагом на этой тренировке. От неожиданно нахлынувшего отвращения к собственной телесной жидкости, тошнота сдавила жаждущее холодной воды горло. В этом душном помещении, пропитанном потом, кровью и болью, дышать становилось все тяжелей. Всего один глоток свежего чистого воздуха казался высшей наградой за это жестокое испытание. Не пытайся выбраться из родного дома! Слишком поздно что-то менять — ты будешь проклят! Я буду охотиться на тебя! Я вырву твои перья! Вырежу глаза! Оторву голову! Мне все равно, если скажешь, что это больно! Я не думаю, что ты достаточно страдал! Ступая вперед, Шень чувствовал, что оставляет влажные кровавые следы на ветхих досках. Ровные и отчетливые следы крови на полу, будто сама смерть стояла за спиной и повторяла каждый шаг. Потусторонний страх овладевал разумом и окутывал напряженные до предела мышцы. Лорд прекрасно знал, что позади стоит лишь отец, пристально наблюдающий за каждым его движением, но боялся обернуться. Пугающее до холода чувство страха кричало, что если он остановится и оглянется, то увидит не Ченглэя. Искалеченное существо из преисподни вонзит в самую душу взгляд своих черных бездонных впадин. Его переломанные кости, торчащие из плоти, будут омерзительно хрустеть при каждом движении, а гниющие внутренние органы будут вываливаться из распоротого тела. Сущность обнажит ржавый меч и жутко ухмыльнется. Резко бросится на беззащитного оппонента и пронзит холодным клинком его тело. Обессиленный Шень, задыхаясь от крови, потеряет равновесие и рухнет в объятия паскудной твари, которая всей душой желала отнять его жизнь. Скоро наступит день, когда ты будешь страдать по настоящему, ведь так, сукин ты сын? Тебе пиздец! Я буду ебать твое тело и сжигать душу! Да ты, блядь, будешь мучиться, ублюдок! И ты никогда не сможешь убить меня, ведь я всегда был мертв!