||Глава 2. Потерять, но не отпустить.

— |Пускай с годами стынущая кровь в наследнике твоём пылает вновь. Шекспир. ———— --- * --- ———— Прошло несколько лет, за это время я взяла от него все что он знал и умел. Но года не щадили Филлипа с его ослабевшим организмом—он скончался в конце августа. Но убила его не анемия с которой боролся уже несколько лет, а он сам. В ту ночь мы просидели с ним почти до самого утра, он очень многое хотел тогда сказать. Это был первый и последний раз, когда я видела его слезы, слабость. Перед тем как я ушла, он хотел мне что то сказать но не решился и прогнал меня из гаража. А на утро выяснилось, что он мертв. И в мертвой, потерявшей былую хватку руке был его револьвер. А рядом оловянная фигурка птицы, иссохшая в крови. П похорон мне передали маленькую шкатулку, где лежала фигурка синицы из олова. Это все, что осталось от этого прекрасного человека, которого забыли ровно после его смерти. Я все ещё люблю тебя, мой милый волшебник, которого я называла дядюшкой. * * * Эта потеря была для меня самой болезненной и жестокой. Когда не стало единственного близкого человека, не стало и того за что я молилась каждый божий день. И стоя тогда там, возле осинового гроба в котором лежало безжизненное бледное тело мужчины, меня охватывали странные ощущения и чувства. Тошнота. Голова кружилась в эйфории и мраке, но мне хотелось рыдать и смеяться. А нескончаемый шум из самых мерзких и паршивых мыслей в моей голове заставлял глохнуть. Было ли тогда в моих силах задушить эти эмоции и не сойти сума от мысли, что это сердце больше не за бьется, что теплые прикосновения рук больше никогда не окажутся на мне и карие глаза—их блеск мне больше никогда не увидеть. И хотелось мне свалиться на коленях пред ним, и долго долго плакать, больше никогда не отпустить его из своих рук. И либо умереть с ним рядом, либо жить, но только с ним и ради него. Потому что в нем было мое утешение и надежда, он был моей опорой и защитой все эти годы. И смогу ли я выжить среди этих осуждающих взглядов и голосов? Стоя там, среди людей в темном одеянии, там где пустота и тоска царила над смертными, мой пронзительно-омерзительный хохот нарушил траурную тишину. Это был самый болезненный смех который был со мной когда либо. Мне показалось что я ослепла и окончательно сошла с ума, пока меня, бешеного бьющуюся в истерике, оттаскивали в сторону. Я слышала недовольные голоса, но не слышала слов. Я чувствовала, как кто то дал сильной рукой больно по затылку. А слезы все не кончались, смех переходил на крик, пока я не лишилась голоса. И вот, я сижу в чьей то машине, меня заперли наедине с собой. Я смотрела через окно, как закапывают бездыханное тело Филиппа. И я кричала, я билась о кожаные кресла в машине, да вообще обо асе что меня окружало пока силы не иссякли и крики не перешли в тихие всхлипы и жалкое скуление. Все таки, не через час, так через два, я пришла в себя. Все тело ужасно болело, особенно голова. Но самое главное, что тогда я не чувствовала ничего. Вообще ничего. Даже когда мне читали лекции в машине, пока мы не вернулись домой, мне нисколько не было обидно. Будто весь тот бардак что происходил в моей голове было смешением всех эмоций сразу, а сейчас они все похоронены вместе с Филипом. Самое ужасное то, что единственное что я чувствовала тогда-это равнодушие, касаемо не только всего живого и нет, но и себя. Я смотрела в окно. Было солнечно и холодно, острые солнечные лучи пробивались через пышные облака, освещая деревья с оранжевыми шевелюрами. Они как девушки, постоянно что-то меняют в своей внешности из года в год. И именно эта нестабильность в природе стабильна. И природа, и мода, и история, и люди, и политика, и в первую очередь я сама. Проходят времена, мы взрослеем и старимся. А что потом? Наверное, все по новой. Но это я узнаю потом. Мы приехали домой ближе к вечеру, грустить времени не было. Обычно, когда родственники покидали нас, мы прощались с ним за семейным ужином. Но не в этот раз. Когда я зашла на кухню к маме, она обратилась ко мне с некоторой опаской, но спокойствием в голосе. — Агата, поставь яблоки на стол, нужно будет их перемыть и почистить. - Зачем? — А куда же их по твоему девать? Вон, сколько уродилось в этом году! Рози собралась печь шарлотку, а то что останется на джем. - А дядюшка Филипп очень любил шарлотку. Жаль, что он не сможет её попробовать... Я снова ощутила ужасную боль внутри. Будто несколько поршней сжимали бедное сердце в комок, пока оно не разорвется на куски. И когда я увидела грустный и разгневанный взгляд матери, сразу почувствовала, как по щеке побежало что то мокрое. — Агата, послушай меня. В нашей жизни все не просто так. И жизнь сама нас наконец избавила от этой дряни... - Не правда, он не дрянь! Почему, да почему вы относитесь к нему так, будто он вам всю жизнь испортил! Женщина лишь тихо и печально вздохнула, поправляя волнистый темный локон за ухо. Она отвернулась от меня снова, продолжая очищать яблоки от сердцевины, тихо отвечая вновь. — Он сидел не только за убийство двух людей, которые ограбили и покушались на нашу семью. Он совращал, а после убивал детей, как ты, Агата. Он коллекционировал человеческую плоть. У него и сейчас в шкафу она хранится, ты понимаешь в чем дело?! Описать то, что я тогда почувствовала—невозможно, я сама не поняла что это, но плакать перестала. Это было больше похоже на отвращение, изумление и недоверие одновременно. Я не до конца верила в то, что это правда. С моих губ сорвался нервный смешок, я скрывала его отвернувшись в сторону. Мама ещё долго рассказывала о нем гадости, но даже мне было очевидно, что она приукрашивала и лгала, придумывая ещё больше пакостей на душу Филиппа. Наверняка, она ещё долго перечисляла и ругалась на него, но я не узнала сколько потому что ушла из кухни, оставив ее наедине с ненавистью. А немного позже, тетушка предложила разобрать вещи из комнаты, где жил Филипп, на что я непременно согласилась. Конечно я бы согласилась, ведь он никогда никого туда не впускал и запирал свою дверь на замок! А ключик от дверного замка, кстати, достался мне вместе с оловянной фигуркой на моей шее, так что попасть туда теперь ничего не стоило. И вот, я стою перед этой самой дверью, исцарапанной и стёртой временем. Это было так заманчиво и загадочно, что я никак не могла решится войти. Но все-таки после лёгкого щелчка дверного замка, я провернула ручку, открыла дверь, и, уже чувствуя запах лаванды и розмарина потоком воздуха, который стремился из комнаты в мое лицо, я шагнула в комнату. * * * Оказавшись внутри, первым делом я раздвинула темно-бордовые занавески, что плотно закрывали окно и не давали вечерним лучам солнца попасть в комнату. Насколько помнилось мне ранее именно это окно всегда было зашторено, не считая дней уборки, которые и подавно проходили редко у бывшего хозяина этой комнаты. За окном было сыро и холодно. Ветер несильно волновал дерево в нашем дворе: казалось будто бы оно танцует под потоком сырого воздуха, плавно и неторопливо двигая ветвями, между тем шурша листвой. На ветвях этой скромной, стройной яблоньки оставались несколько яблок, почти у самой верхушки как сережки. Это потому что не было лестницы, она была у соседей. Иначе не было бы такого красивого украшения у нашей яблони. Со второго этажа за забором виднелась улица. Было многолюдно, все торопились вечером домой, к своим семьям или домашним делам. И эти люди, они все такие по одинаковому разные. Я видела небольшую компанию из нескольких мужчин в рабочей форме. Они весело смеялись и шли себе куда то вдоль улицы. А левее усталая тётенька с красивой лиловой шляпкой и молочного цвета пером, неопрятно торчащей из под темной ленточки. Она несла сетку с какими то продуктами. И на секунду мне помещался образ в одном из мужчин на площади, что стоял у фонтана с газетой и зонтом в руках, одетый в темно-зеленое пальто, что иногда колыхалось на ветру. Мне показался карих глаз свет знакомым и родным. И лик его, его черты лица, и поведения черты похожими казались. Но мне напоминало все о том что было наяву в той комнате, откуда я смотрела из окна: и запах розмарина, и холод олова на моей шее, и дело, за которым я была здесь. Пора было принять, что Филипа нет. То есть, он будет пока я буду помнить. Просто он уже не придет сюда, или в гараж, никогда. Я открыла окно, сделала глубокий вздох сырого холода. Один, третий, двенадцатый... Я ненавижу розмарин и лаванду. Для меня уборка комнаты было не просто поставленной задачей, а возможностью узнать все то, что не озвучивалось и не попадалось на взгляд мой, коварный, любопытный и нетерпеливый. Эта комната была весьма простой, но было душно и пыльно за счёт того, что никто не проветривал место, многие вещи спонтанно разбросаны. Я заметила старую кровать из темного дуба. По какой то причине на ней было много царапин, будто их оставили когти зверя. Старый, скрипучий матрас, поверх обычное постельное белье, которое я сразу же сняла, сложив в таз. Пользоваться снова такой постелью было бы опасно и грязно даже после стирки, ведь человек болел. По этому все вещи, в том числе и постельное белье нужно было снести на свалку. Однако, когда я поправляла матрас, на краю спинки кровати я заметила дату, которая была вырезана чем то острым. Что могло означать 18 октября 1893? Я не знала, но предположений не было. Сегодня тоже было 18 октября. Как же все таки у тебя много тайн, дядя! Рядом с кроватью находился стол из такого же материала. Когда я была совсем мала, этот стол стоял в гостиной, за этим столом проходили все праздники и события нашей семьи. Ножки стола были необычным, из дерева были вырезанные ангелы, которые держали сам стол. Выглядело достаточно необычно, но искаженные лица ангелов казались забавными. И этот стол был набит каким то мусором и бумагами, различными записями на немецком, английском и португальском языках. Не знаю, что там писал Филипп, однако многие записи имели чужой прчерк. Среди горы мусора я нашла книгу по анатомии человека, несколько словарей с перечисленными раньше языками, книга о врачевании. Он никогда не говорил, что увлекается медициной. Или же, мама не преувеличила когда говорила о его коллекции плоти? Дальше стояли шкафы, их было два. Один был забит вещами дядюшки, они были достаточно неопрятны. Я нашла его зеленый свитер, он надевал его очень редко, лишь в особые дни или случаи, закономерность которых мне до сих пор неясна. Этот свитер лучше всех сохранился и был чистым. Я перешла по второму шкафу, там лежали самые любые вещи: два полотенца и зубная щётка, рядом деревянная коробочка с патронами на его револьвер, сзади стояли склянки со странным содержимым: я не могла понять что написано на бирках потому что это была, как мне показалось, латынь. Огромное количество книг с историей разных периодов разных стран. Старый зонт, пара туфлей, ящик с железными деталями, всякие шестерёнки, непонятные железяки разных форм и размеров. Паяльник, другой ящик с инструментами, чучело черепахи, шифрованная книга и какой то странный альбом. Открыв его, я заметила листы странного коричнево-бежевого, иногда жёлтого или розоватого цвета, рядом чьи то имена и даты. Я бы и не поняла что это действительно забальзамированная человеческая плоть, пока не пригляделась к текстуре и не прочитала на последней странице вложенное письмо, которое предназначалось от некого доктора Ф.: "Дорогой коллега! Уделяю вам большую благодарность за содействие в проекте! Каждый вид уникален, этот набор остаётся лично вам на экспертизу. Письмо поступило в министерство, я жду ответ по вопросу 18 комплектации. Если понадобится работа—я позабочусь об этом лично. Всего хорошего, от доктора Ф. 12.07.1923 —Είναι ήσυχο στην ακτή, χωρίς αλλαγές. " Что же это могло значить? Какой это язык, что там написано и кто такой доктор Ф.? Так много вопросов, что начинала кружится голова. Меня охватила тревога, а рвотный позыв душил, держал крепко за горло, в то время как дрожащие руки окончательно ослабли, едва выдерживая вес альбома. Красный альбом выпал из моих рук и приземлился на пол с сильным грохотом, отлетая в сторону. Зачем Филиппу нужно это? Зачем этот некий доктор Ф передал Филиппу такую гадость?! Какая миссия, что за тайны у моего дядюшки??? Я столько не знала о нем. Может даже жаль, что узнаю все немного позже. * * * Немного позже, а именно когда солнце окончательно скрылось за крышами домов и на сырую траву опустилась тьма, а мне нужно было заменить свечу, я закончила с уборкой. Все его вещи я сложила по меркам и коробкам, но некоторые интересующие вещи я оставила себе, отложив их в сундучок под кроватью дяди и, пробравшись снова туда ночью, забрала их. Это были его личные записи, шифровальных книги и то письмо, вложенное в альбоме со странной коллекцией. А ещё я нашла такую интересную книжку с поэмами и сонетами Шекспира! Я забрала ее себе. Он так интересно и красиво писал о любви. Читая их я вспоминаю дядюшку, он так же красиво говорил, особенно когда рассказывал что то долгое. И оказалось, он часто цитировал строчки из сонетов Шекспира, тем более осознание что он когда то держал эту книгу в руках грела мне душу. Однако перевести его рукописи мне не получилось, я не разобралась с этой дурацкой шифровальной книгой, там ничего не понятно! Такое ощущение, будто шифровальную книгу нужно тоже расшифровывать. И по тому, чтобы не портить впечатление о нём ещё больше, когда все уснули я пробралась в гараж с картонной коробкой набитой всеми этими бумажками и сожгла их. Если Филип шифровал свои мысли, значит он не хотел чтобы кто то знал кроме него. А может быть, кроме него и кого то ещё? Может, в этом замешан этот доктор, как его там... В общем, я думаю Филипп оценил бы мой поступок. Теперь это не важно, когда прах я скинула в кучу с сожжеными листьями. ———— * | * | * ———— На следующее утро я проснулась с чудесным настроением! Я одела очень красивое платье, оно было молочного цвета с кружевами на вырезе и такие красивые рукава. Я его одевала только на важные случаи, как Филипп свой зеленый свитер, а сегодня мне было так хорошо, что я посчитала это поводом. У меня будто были крылья за спиной, и хотелось любоваться миром, ведь он так красив, так прекрасен! И погода сегодня тоже чудесная: нежное утреннее солнышко спустилось к моему окну и окрасила комнату через стекла, проходя сквозь тонкие занавески. Было тепло, и дел сегодня нет, а это значило что я могла бы пройтись погулять! После того, как я заплела волосы в длинные косы с яркой мятной лентой, и умылась под холодной струёй воды, я, вытирая лицо полотенцем, взглянула в зеркало. Но показалось мне, что не мило мое личико вовсе. И что руки у меня слишком толстые, и нос слишком тонкий и кривой. И стало резко так обидно, что я расплакалась, швырнув полотенце в сторону. — Что за уродина! Уродина, уродина, уродина!!! Наверное, по этому со мной не дружат мальчики, потому что я жирная, кривоногая, большеносая кобыла! Не знаю, что на меня нашло. Честно говоря, у меня частенько так меняется поведение, что пугало меня саму, но чтобы я делала в порывах что то подобное... Моя детская ладошка сложилась в кулачок и со всех силенок влетела в зеркало нашей ванной, один, второй, пятый... Пока оно с треском не разбилось, а потом с громким грохотом не провалилось на холодный кафель. И эхом раздавалось падение каждого мельчайшего осколка, да так громко, казалось будто весь мир осведомлен о моих капризах. Я посмотрела на дрожащую от боли руку, что истекала кровью. И капельки, одна за второй падали вниз, составляя компанию осколкам на полу. Я упала коленками в осколки, тихо рыдая и уже не понимая от чего, от обиды и стыда за себя, страха последствий, что сейчас кто то придет и увидит все это или от ужасной режущей боли. Первым в дверях появился папа, он выглядел растерянно и напугано, когда подскочил ко мне, поднимая с колен. - Агата??? Что тут происходит, милая? Ох, что за черт... Агата! А я, пытаясь ответить, лишь сильнее расплакалась, крепко прижимаясь к груди отца. Я слышала его сердце, пока продолжала рыдать в его рубашку с галстуком. Дальше меня увели в гостиную и усадили в кресло, мама убежала к аптечке, а тетушка Маргарет успокаивала меня, пока отец говорил наедине с мамой. Потом мама вытаскивала осколки с моих разбитых коленок и ладошки, которой я ударила в стекло. И пока она нежно, с особой аккуратностью заматывала мою руку, а я изредка всхлипывала и вытирала мокрые глаза здоровой рукой, мой папа присел возле меня в соседнее кресло, обращаясь в мою сторону. - А теперь я хочу серьезно с тобой поговорить, Агата. В чем дело? Не нужно врать, я не буду ругаться, просто ответь мне что происходит с тобой. — Я не виновата, правда... -Это ты разбила зеркало в ванной, правильно? — Да, это я... Я правда не хотела, оно случайно так получилось... Простите меня, пожалуйста, я не хотела так... — Это было достаточно дорогое зеркало, но сейчас важнее твое состояние, и меня интересует не зеркало вовсе - А что тогда? — Меня интересуешь ты. Мы видели твое состояние, ты ведёшь себя отвратительно, но похоже не по своей вине. Так вот я и хочу знать, в чем дело, что с тобой в не так? Или этот паршивец довел тебя до такого состояния, совсем совратил ребенка... Я понимала, о чем он, но я не знала как ему объяснить, потому что не понимала себя саму. И молчала долго. По крайней мере, мне казалось что долго, потому что тишина была мучительнее больной руки. - Не молчи, когда с тобой говорят. Объясни мне, мы уже не знаем что тебе не так! Ведь всего хватает, мы все для тебя делаем, так что тебе не нравится, а? Или уже с жиру бесишься? — Нет! Я... Я ценю, я ценю все что у меня есть, правда, дело не в том... - Так а в чем, ты хоть сама знаешь? Я опустила свой взгляд в ноги, мне было стыдно за себя. Но была ли я виновата, что не я управляю эмоциями, а они мною? Я решила не врать, знаю что иначе было бы хуже. Хотя как бы оно было иначе я не знаю, но я ответила как есть, кивая в знак отрицания. Я не знала, почему я такая. Никто не знал. Услышав мой ответ, мужчина лишь глубоко вздохнул, поднимаясь с кресла. И перед тем, как забрать свой портфель и выйти из дома, он едва слышно буркнул под нос, не смотря на меня: - Больная ты... И нужно это исправлять. Меня хватил страх неизвестности. Я вздрогнула и было хотела подтянуться за ним, остановить и прояснить, что он имел ввиду, только меня остановила мамина рука на своем плече. Она смотрела с отчаянием и печалью, я чувствовала боль в ее глазах. Но она ничего не могла предпринять, и мы все знали, что имел ввиду мой отец. Так вот, ближе к вечеру действительно он пояснил за свои слова утром, а мои догадки оказались явью. Он был в той самой страшной больнице. Осмотр завтра утром. Не помню точно, что именно было после, но когда меня завели в белый кабинет, все, что меня спросили-это имя и возраст, чтобы забрать туда. Меня почти не смотрели, врачиха была очень равнодушной и торопливой женщиной. С этого момента начнется новая история, я делю свою жизнь на до и после. Несмотря на мои мало лет, я делю жизнь на до и после. Потому что то что со мной будет то, что окажется куда необычные моей прежней жизни. Скоро я все пойму и сильно о том пожалею. ——— * * * ————