3 • Судья с усмешкой

      На той же неделе я понял, что зря жаловался на жару: горячий ветер и солнце сменились на облака с дождем, и тогда привычный режим жизни пошатнулся даже у бродячих собак. Сбившись в стаи, они бегали под ливнем, забавно клацая зубами в попытке его укусить. Иногда у них это даже почти получалось, но чаще всего очередная сильная стена воды ударяла их по мордам и они, поджав хвосты, сбегали под козырьки от магазинов, всем своим видом напоминая выплывших из канализации крыс. Я проходил мимо них без опаски, хотя знал, что бродячие стаи могут цепляться и к людям, «шутки ради». Но мне было не до шуток; я опаздывал на работу и, если календарь мне не врал, вспоминал о том, что сегодня был первый день осени.       Добираясь по дворам от своего дома к метро, я думал о том, что Париж, словно гигантская раковина улитки, начинался в первом округе и раскручивался, становясь все более значительным и опасным, к двадцатому. Моя Незнакомка еще недавно жила на левом берегу, в одном из отделенных Сеной округов — шестом. В соседнем с ней округе находилась Эйфелева башня, еще чуть рядом через реку — Лувр и Собор Парижской Богоматери, частично разрушенный в результате пожара, случившегося пять лет назад. Я же был «выходцем» из одиннадцатого.       Округ, в котором всю свою жизнь прожил я, на картах города описывали только двумя вариантами: либо «шумно и весело», либо «не советуем оставаться здесь». И в этом была доля правды. Например, на границе между одиннадцатым и двадцатым округом, располагавшимся вдалеке от центра, была станция метро Бельвиль, признанная сердцем иммигрантского района. В одну сторону от станции начинался бульвар с китайскими девочками по вызову, в другую — стихийный рынок, где торговали крадеными вещами. «Поселившись здесь, вы непременно испортите себе впечатление от Парижа!» — кричали заголовки статей для туристов. А я здесь жил.       Странным было еще кое-что: с тех пор, как ко мне переехала японка, прошло уже несколько дней, но я до сих пор не мог сказать, что замечал особые изменения в своей жизни. Мы просыпались, я курил у открытого нараспашку окна в кухне, она — расчесывала свои мягкие темные волосы, мурлыкая себе под нос «Too Sweet» от Hozier и наблюдая за мной. За завтраком мы пили приготовленный мной кофе с сэндвичами и закусывали все это ягодами или фруктами, которые покупала в магазинах она. Мы вместе переодевались, вместе выходили из дома и вместе шли ко мне на работу. Но потом, стоило мне остановиться на лестнице возле входа для персонала, моя Незнакомка исчезала в неизвестном направлении и возвращалась только в обед, когда я, оставив замену, сбегал обратно во дворы на перекур. Только в один из дней, поздно вечером, она сказала мне, что ее квартира уже продана. Перекинувшись об этом несколькими фразами, мы снова закрыли тему. В общем-то, любые изменения на этом и заканчивались.       Но сегодня все было иначе. Сегодня был первый день осени, снова воскресенье, и на столе рядом с моей Незнакомкой снова стоял утренний черный чай. В ее руках была книга, и сидела она как на зло прямо за столиком передо мной, хоть больше и не за барной стойкой. Люди подходили, пытаясь с ней познакомиться, но она только молча приподнимала книгу в своих руках выше, демонстрируя таким образом занятость и, не отрываясь от строк, не произносила ни слова, пока ее не оставляли в покое. А я каждый раз, наблюдая за этим, почему-то улыбался, как если бы она отвергала их ради меня.       К сожалению или к счастью, она была одинока; даже более одинока, чем я мог себе представить. Как я случайно узнал, в ее телефоне было всего шесть номеров, и все они, кроме двух, принадлежали экстренным службам. Несмотря на то, что другие люди почти всегда оставляли ей свои контакты, она их не записывала, потому что считала не нужным: случись что, и они все равно не решились бы ей помочь. И я, если честно, всегда думал, что ничем не отличаюсь от тех бедолаг, которые записывали черной ручкой на ее запястье свой номер, а оставляли взамен сердца. Но однажды она была слишком занята, чтобы меня заметить, и я увидел, как она сосредоточенно по несколько раз что-то стирает на экране своего телефона и снова печатает. Этим «чем-то» было всего несколько букв в строке «имя абонента». И она написала «Эймс».       Я, делая заказ, отвлекся, когда брюнетку снова позвали в какое-то другое место. В ответ на это она в очередной раз улыбнулась и, впервые посмотрев на «помеху», вежливо произнесла:             — Не сегодня. Может быть, на следующей неделе, через месяц или через год.       Но, в отличие от «приглашающих», я знал, что в ее расписании пустует даже день под названием «завтра».       Меня позвали, делая уточнения в заказе, и мне пришлось забыть о своей Незнакомке. Ситуация получалась до ужаса глупой: я был хорошим сотрудником в основном в те дни, в которые в баре появлялась она. А во все остальные мне больше не хотелось приходить вовсе.       Делая очередному гостю «Мохито», я вдруг заметил свое заявление об увольнении, которое лежало под барной стойкой уже неизвестно сколько времени. Мне было даже не до конца понятно, почему сменщики или уборщица не выкинули его как забытый мусор, потому что именно этим моя писанина внезапно и стала. Хотя, возможно, я просто надеялся, что эту «проблему» решит за меня кто-нибудь другой.       Отдав гостю «Мохито», я первым делом вернулся к заявлению. Мне не хотелось знать, сколько человек его уже видело, я просто по какой-то причине надеялся, что его никогда не увидит она.             — Один «Джин-тоник» и внимание Эймса Моро, пожалуйста, — произнес приятный женский голос рядом с барной стойкой.       Я поднял взгляд с нетронутого заявления выше, и вдруг заметил, что теперь напротив меня снова сидела моя Незнакомка.             — Что? Есть сложности с какой-нибудь частью заказа? — слегка наклонив голову в бок и шутя, с едва заметной усмешкой уточнила она.             — К сожалению, — признался я. — Мы не торгуем «вниманием», только коктейлями: так обязывает слово «бар» под вывеской «Tonight».             — Тогда один «Джин-тоник», — смирилась японка.             — Одну минуту, — отозвался я.       Наполнив хайбол кубиками льда доверху, я налил в него джин, долил сверху тоник и аккуратно размешал коктейльной ложкой.             — Лайм или огурец? — вынужденно уточнил я.             — А в чем разница? — не поняла брюнетка.             — Ну, с огурцом будет больше свежести, с лаймом — больше кислинки…             — Тогда лайм.       Кивнув, я украсил коктейль дольками лайма и поставил его перед своей Незнакомкой.             — Ваш заказ.       Но она меня, казалось, даже не слышала. Японка сидела и закатывала рукава своей объемной белой рубашки, которую я уже на ней видел. Ткань послушно складывалась в обороты и застывала на тонких руках, пока брюнетка приглаживала слегка помявшиеся тонкие и широкие темно-зеленые брюки.       Наконец моя Незнакомка посмотрела на меня, словно до этого нас разъединяло толстое, не пропускающее звуки стекло, и поэтому она услышала меня только сейчас.             — Почему именно бармен? — внезапно спросила она, пододвинув к себе коктейль и сделав первый глоток своего напитка. — Разве здесь так хорошо платят?             — Почему именно актриса? — мягко, шутки ради отозвался я.       Но моя шутка ей не понравилась: она смерила меня взглядом своих вишнево-черных глаз из-под острых и длинных ресниц, словно пытаясь затащить в черную дыру собственных мыслей, и замолчала, повернув голову в сторону одного из клиентов за дальним углом барной стойки, наблюдающим за ней уже полчаса. Я не знал, думала ли она сейчас о том, как много я успел о ней выяснить, или о том, что я собирался с этой информацией делать. Она просто сидела и, очевидно, была слегка разочарована.             — Здесь платят не так много, как хотелось бы, — наконец произнес я, пытаясь снова вернуть себе ее внимание. — Но я не могу уйти куда-либо еще. Все, что я умею, это готовить коктейли, разливать спиртные напитки, натирать бокалы и иногда давать жизненные советы постоянным клиентам вроде тебя, когда они находятся в унынии.             — Жертва обстоятельств, — задумчиво протянула она, все еще глядя на своего «зрителя».             — Жертва обстоятельств… — невольно соглашаясь, повторил я.             — А я… — она, повернувшись обратно ко мне так быстро, словно только и ждала моего ответа, начала загибать пальцы. — Я могла стать актрисой, певицей, художницей…       Внезапно она запнулась, заметив, что я отвел взгляд в сторону, скрывая едва заметную усмешку.             — Не веришь?             — Верю, почему нет? — примирительно отозвался я. — Думаю, ты все еще можешь стать певицей или художницей, если захочешь, раз актрисой ты уже была.             — У меня нет на это денег, — пододвигая к себе стоящую на столешнице пустую пепельницу, произнесла она почти шепотом. — И будет еще меньше, если я попытаюсь, но у меня не получится с первого раза. А так, как известно, везет только дуракам.       Едва заметно помрачнев, моя Незнакомка продолжила устраивать на барной стойке новый порядок и, подозвав меня жестом, слегка наклонилась над столом, шепча:             — Разве у тебя сейчас не время перекура?       И правда. Сделав вид, что меня интересует время на моих небольших наручных часах, я потянулся к заявлению об увольнении и смял его в руке, незаметно заталкивая в корман своих брюк. Японки за барной стойкой уже не было: она, словно являясь частью «Tonight», о чем-то болтала с моим сменщиком, пока он, послушно кивая, прятал в своей ладони купюру в пять евро. Закончив с моей заменой, брюнетка скрылась за дверью «для персонала», и мне ничего больше не оставалось, кроме как последовать за ней.       А на улице пахло осенью. Тот самый запах сырости и земли, который пережидает лето в каком-нибудь хвойном лесу, теперь снова гулял по городу, пока о крыши зданий и машин разбивался мелкий дождь. Ливень, который был на улице еще утром, прекратился. И моя Незнакомка, оказавшись на лестнице, медленно вдохнула полной грудью, словно только сейчас вспомнив, что умеет дышать.       Мне не хотелось доставать из кармана сигареты. Казалось, портить сейчас такой воздух было бы по меньшей мере преступлением, за которое подводят к стенке, а по большей — мне должно было быть стыдно существовать. Поэтому я не двигался и, спрятав руки в карманы, смотрел на то, как легкий ветер играл с волосами моей Незнакомки, мягко перебирая их.       Скорее всего, ей было скучно; настолько, насколько это вообще возможно, чтобы намеренно заинтересовать себя в человеке, который ничем не отличается от других. И теперь, когда я думал об этом, мне вдруг остро становилось необходимо знать, а был ли в ее квартире действительно кто-то посторонний, или она сделала все это на свой страх и риск сама.             — Скажи… — аккуратно начал я, — …это ведь ты разрушила свою квартиру? Возможно, даже не за один день?             — С чего ты взял, что это была я? — спокойно спросила меня японка.             — Можно сказать, шестое чувство.             — Тогда спроси у своего шестого чувства, какой у меня был мотив, — скучающе продолжала она.             — Переехать ко мне? — попытался угадать я.             — А если бы ты мне не предложил? — она вдруг посмотрела на меня, и ее пухлые губы разрезала та усмешка из арсенала моей Незнакомки, которую я называл «чеширской». — Да ну, это было бы слишком рискованно.       И тогда я подумал: «Да, это вполне могла сделать она сама.»       Мелкий дождь настраивал на разговоры, но словно выставлял нам, стоящим на перекуре, свои условия: если хотите говорить, то говорите о покойниках. Поняв правила, я попытался сообразить, что лучше: обжаловать решение о смерти Мэрилин Монро или о преждевременной кончине Елизаветы второй в Великобритании. Но почему-то о Мэрилин говорить было грустно, а слово «преждевременный» никак не подходило для возраста королевы, которой на момент смерти было девяносто шесть лет. И тогда моя Незнакомка, то ли идя против правил, то ли наоборот следуя им, заговорила о себе:             — Как много ты обо мне знаешь?             — Мало, — признался я. — Я почти не интересовался твоей карьерой и, в общем-то, не интересуюсь ей до сих пор. Просто иногда я смотрю на тебя, и тогда мне кажется, что та девушка из телевизора и ты не могут быть одним человеком.       Задумавшись, моя Незнакомка таинственно отвела взгляд в сторону.             — Слышал когда-нибудь про «бакэмоно»? Этим словом в Японии называют монстров, призраков или духов — в общем говоря, «все, что меняется». Обычно бакэмоно притворяются людьми. Есть даже легенда о волке-бакэмоно, который съел человека и обратился в него, чтобы украсть его место в семье. Так что если хочешь знать правду… — она повернулась и подошла ближе, заглядывая мне в глаза, — …то правда в том, что я бакэмоно, который хотел стать актрисой, но провалился.       Она смотрела мне в глаза так долго и внимательно, что я невольно задержал дыхание. Цепкий взгляд карих глаз исследовал меня на малейшее проявление слабости, и я вдруг понял, что проиграю, если прекращу ее игру раньше, чем это сделает она сама. Но первой заговорила японка. Также внезапно отстранившись, брюнетка скрестила руки на груди и, словно обидевшись, произнесла:             — Но я тоже не рада, знаешь ли. Представь, какого было мое разочарование, когда после стольких стараний стать человеком я вдруг поняла, что среди людей «человек» на самом деле вообще мало что значит.       И я кивнул, соглашаясь с ней.       Дождь понемногу усиливался. Теперь он затапливал асфальт в тех местах, где находил неровности и впадины, образовывая лужи. Поэтому, заметив, что теперь ветер доносит капли дождя до плеч моей Незнакомки, я снял с себя свой темный, наверняка великоватый для нее пиджак и молча протянул ей.       С минуту она смотрела на меня, не двигаясь. Рассматривала мои короткие черные волосы, отросшую челку, слегка лезущую в глаза, изучала взглядом светлую кожу, тонкие губы и мои серые глаза. Наконец результат ее, видимо, устроил, и она накинула на себя мой пиджак, перестав мучить меня своим взглядом и отведя его в сторону.             — Стабильнее и спокойнее всего в этом мире одиночество, — внезапно произнесла она. — Сначала оно кажется наказанием, но потом привыкаешь, можно сказать втягиваешься, и больше не можешь без него жить. Однако виновато в этом неправильном комфорте вовсе не одиночество, а окружающие нас люди, которые вроде и рядом, а вроде и не с нами. Невероятная глупость.             — К сожалению, скорее всего, ты права, — задумчиво согласился я и повторил: — Действительно глупость. Невероятная.             — Два голоса за «невероятную глупость».             — Что? — не понял я.             — Два голоса за «невероятную глупость», — с усмешкой повторила она. — Раз, два, три… Все! Ваше предложение принято и обжалованию не подлежит.