5 • Гости, желающие смерти, и некрологи

      В один из вечеров мы снова сидели дома, прячась от непогоды, которая разворачивалась в Париже. Я, выпросив на работе выходной, не хотел выходить на улицу, моя Незнакомка терялась в соседних комнатах и лишь изредка давала о себе знать. А дождь разбивался о стены и крыши небольшого здания, и, мешаясь со мхом и грязью на стенах, стекал, странным образом очищая от накопившейся за день пыли подоконники. Я чувствовал окружающий нас запах сырости и влагу, чувствовал промозглый ветер, который забирался под одежду в любом незащищенном месте и пересчитывал нам кости. Но японка, словно награждая меня за терпение, иногда сидела рядом со мной на постели у открытого окна и даже не пыталась защититься от холода; словно от того, сколько костей в ней насчитает ветер, зависела ее жизнь.       В ее руках была тарелка с размазанным по дну клубничным джемом, который она запивала водой из стеклянного стакана, а рядом лежала свежая газета. Худое тело скрывалось под «украденной» у меня светлой футболкой, и время от времени брюнетка перелистывала страницы. Но, казалось, прочитанное ей не нравилось, как и джем. Было похоже, что она ест его, потому что обязана: вот он, в ее руках, а значит его нельзя игнорировать.       В такие моменты я смотрел на свою Незнакомку и вспоминал, что я родился в конце девяностых, а она — в начале двухтысячных. Это осознание всегда неприятно ударяло мне в голову, пока я не напоминал себе, что наша разница в возрасте — это всего лишь два года; ей было двадцать три. Но все шло под откос, когда я видел ее такой: сидящей в моей квартире на моей небольшой постели и выковыривавшую из тарелки с джемом целые куски клубники. Она напоминала мне о прошлом, напоминала разрушенный «наводнением» времени мой старый родительский дом.       Иногда я приподнимался, чтобы посмотреть, что японка так внимательно читает, и тогда вдруг узнавал о ней чуть больше. Например, теперь я знал, что одной из ее непонятных мне привычек было чтение некрологов. Там чаще всего писали о жизни тех, кто уже умер, об их заслугах перед обществом, причинах смерти и соболезнованиях родным и близким. Но она искала в этих строчках не эмоции, она искала смысл жизни.       Если вдруг на этом тонком листе бумаги писали, что покойный прославился благотворительностью, то моя Незнакомка сразу же решала, что не уйдет в другой мир без того же. Если говорилось, что умерший был донором, то она тянулась к телефону, чтобы записаться на сдачу крови. И если вдруг сообщалось, что ушедший был спасателем, то она была готова помогать всем, кто попадался в ее поле зрения. Но потом она вспоминала, что оставшихся денег в ее карманах хватает только на однообразную еду, книги и оплату коктейлей в баре, что отсутствие крови в ее организме приведет к вечерней полуобморочной слабости, к которой она и так уже почти привыкла, и что даже спасать, в общем-то, было некого, ведь она по-прежнему была одна.       Еще я знал, что она любила сливы. То, как лопалась под ее острыми белоснежными зубами их кожура, заставляло ее прикрывать глаза от восторга, словно жмурящуюся от солнца кошку. Но больше всего ей нравилась косточка, которая всегда отделялась без проблем; которая, как и другие, сдавалась перед опасным очарованием моей Незнакомки без боя.       И самым основным, что я знал о ней, было то, что в голове брюнетки всегда роились мысли, только вот большинство из них, как говорила моя Незнакомка, ей не нравились. Она, как могла, заглушала их музыкой, книгами, людьми, но они никогда не исчезали полностью; только на время растворялись в потоке других, более, на данный момент, значимых, чтобы потом появиться снова. В такие моменты, спасаясь от вполне конкретных мыслей, она готова была говорить обо всем. Но если вдруг во время такой беседы мне случалось набрести на это минное поле и спросить ее о чем-нибудь, что было связано лично с ней, то она сразу же замолкала, как если бы эта тема была известная ей хуже всего на свете.             — Я считаю, что спрашивать людей о них самих — самое глупое решение, — однажды призналась мне она. — Просто представь, как мало людей на самом деле знают себя настоящих. Не многие из них знают даже тех, кем хотели бы быть… Поэтому не спрашивай меня обо мне, если не хочешь услышать очередную сказку.             — Вроде похорон зонта-жабы или пантеры из Люксембургского сада? — с интересом уточнил я.             — Кто сказал, что эти истории были ложью?       Она не отвечала, я не спрашивал. Словно сговорившись, мы молча сидели и слушали, как ветки соседних деревьев бьются об окна зданий, как шуршат поднимаемые ветром занавески, и как на улице идет дождь. Больше не было слышно ни машин, ни автобусов, ни людей. Все звуки терялись в темноте местами неработающих в этом районе фонарей и растворялись, боясь выбираться до рассвета наружу. Каждый раз, когда заканчивался день, здесь начиналась не ночь; скорее «очень странное время».       И сегодня в «очень странное время» в моей квартире внезапно сломались часы. Стрелки, остановившись, словно опасались показывать в это время суток то, что они еще «живы», и я даже не сразу это заметил: только тогда, когда в дверь моей квартиры медленно постучали три раза и я, решив узнать время, посмотрел на циферблат. А он врал, показывая одиннадцать часов вечера.             — Ты ждешь гостей? — отложив в сторону газету с некрологом, спросила меня японка.       В ответ я отрицательно покачал головой.             — Понятия не имею, кого могло принести в такой час. Может, ошиблись дверью?       Но, словно не соглашаясь с моими словами, в коридоре снова послышалось три медленных стука.             — Почти как привидение, — попыталась отшутиться моя подруга.             — Просто время сейчас такое… — нехотя отозвался я. — «Время привидений».       Японка оказалась права. Желая как можно быстрее разобраться с этой ситуацией, я вышел в коридор и, даже не посмотрев в глазок, открыл дверь. Это была ошибка. В нос сразу же ударил запах алкоголя, и теперь на пороге передо мной стоял парень с голубыми глазами, слегка вьющимися рыже-блондинистыми волосами и болезненно-бледноватой кожей.             — Тебя не было в баре, — произнес он механически. — Поэтому я пришел сюда.       Британец по-прежнему стоял на пороге, и по его острым скулам стекала вода. Казалось, что его тонкие губы пересохли — было похоже, что ему страшно хотелось продолжить вечер или хотя бы закурить, но сигарет рядом не было. Подбородок был заострен той самой враждебной заостренностью, которую я видел в нем всегда, и черт, он был бы даже красив, если бы не продолжал спиваться каждую неделю в «Tonight».             — Ты с девушкой? — вдруг спросил меня он, и я обернулся, заметив появившуюся в коридоре и с опаской наблюдающую за ним японку. — Меня зовут…             — Его зовут Ученый, — перебив, представил блондина я. — Когда-то мы вместе учились. Он числился в том же университете, что и я, но как студент по обмену.       И внезапно она улыбнулась моему бывшему однокурснику так же, как улыбалась последние несколько недель мне, а я вдруг понял, что эта улыбка не является для нее чем-то особенным. Эта улыбка была «дежурной»: она улыбалась так, когда новые посетители приглашали ее выпить в их компании, взамен обещая закрыть ее счет, улыбалась, когда кто-то случайно задевал ее небольшую сумку своим громоздким телом, не помещающимся между стульев, улыбалась, когда я подавал ей очередной напиток.       Эта улыбка не показывала ни раздражение, ни злость, ни радость; это просто было тем, что она пыталась выдавать за свое «обычное» лицо, несмотря на то, что на деле эта эмоция была всего лишь маской, словно гарантировавшей моей Незнакомке безопасность. И Ученый вдруг улыбнулся ей в ответ, словно почувствовав родственную душу.       Не зная, что можно ожидать друг от друга, они стояли в нескольких метрах, совсем забыв про меня. Словно звери, они маскировались под окружающую среду, которой была сложившаяся на пороге ситуация, затаивали дыхание, сбрасывали напряжение в мышцах и включали свою концентрацию до максимального предела. Казалось, что первым проиграет тот, кто снова вернет свое внимание на меня, тем самым упустив из виду соперника. И вместе они напоминали мне два типа людей: людей, которым нет ни до кого дела, и людей, которые пускают в глаза фейерверки.       Внезапно губы Ученого искривились в усмешке:             — Я замерз; по ощущениям, почти до костей. Предложите чай или кофе?             — С собой? — не особо горя желанием впускать его внутрь, предложил я. — Могу даже вызвать такси.             — Чай здесь, на месте, такси не нужно, — безразлично отозвался он. — В такую погоду даже самолеты не летают, что уже говорить про машины.       Не спрашивая разрешения, Ученый прошел, обойдя меня, внутрь квартиры, закрыв за собой дверь. Ему было плевать, если он что-то прервал, ему было плевать, что ему очевидно не рады. Моя Незнакомка по-прежнему стояла в конце коридора, подальше от нас, внимательно наблюдая за каждым. А я зачем-то помогал повесить чужое пальто на край двери в ванную комнату и закрывал нос, потому что коридор теперь был пропитан запахом алкоголя, словно медицинская вата — спиртом.       Еще через десять или пятнадцать минут мы уже сидели в кухне, все как один грея руки о чашки чая. Ученый, поменяв свою пропитанную дождем одежду на мою, больше не разговаривал, молча уставившись на исходящий от кружки пар; казалось, он не ожидал, что ему действительно предложат именно чай, а не продолжение вечера. Японка, словно зеркаля его движения, сидела за столом напротив, и между ними, сбоку, сидел я. В абсолютной тишине мы ждали, когда остынет чай, невольно слушали за окном шум дождя и ветра, и лично мне все это чаепитие среди ночи казалось даже более странным, чем чаепитие из «Алисы в Стране Чудес».       «Не дом, а приют какой-то», — вдруг промелькнуло у меня в голове. И правда, забавная получалась компания: провалившаяся в пути по карьерной лестнице актриса-японка, спивающийся от непризнания гений-британец и устроивший им всем чаепитие бармен-француз, который хотел уволиться.             — Мы никогда раньше не встречались? — внезапно спросил мою Незнакомку Ученый, исследуя ее лицо затуманенным от алкоголя взглядом. — Кажется, я тебя где-то видел.             — Очень вряд ли, — равнодушно соврала она.             — Нет, правда, мы точно были знакомы! — совершенно забыв про чашку чая, теперь не успокаивался блондин. — Ты случайно не училась с нами в одном университете?             — Нет.             — Тогда, может, мы работали в одном здании?             — Сомневаюсь.             — А может ты одна из моих бывших?       Ученый замолчал только тогда, когда японка посмотрела ему в лицо — молча, пристально и холодно. Под ее мрачным взглядом британец примирительно, пусть и не сразу, поднял руки. Похоже, даже в его наполовину отключившейся голове этот жест все еще означал «Сдаюсь, извини за лишние вопросы».             — Допивай чай и уходи, я вызову тебе такси, — заметив дискомфорт брюнетки, настоятельно предложил однокурснику я.             — На мне твоя одежда, — пытаясь отсрочить время ухода, отозвался блондин.             — Заберешь и выкинешь. Можешь не возвращать, серьезно.       Смотреть на Ученого действительно было жалко: сейчас, сидя в теплой одежде и хоть немного приходя в себя благодаря чаю, он вызывал у меня только сочувствие. Я знал, что он искал компанию, потому что больше с ним никто не пил. И несмотря на то, что он видел в моих глазах жалость и иногда даже презрение, он все равно оставался рядом. А это объяснялось легко, потому что даже холодная вода всегда ощущалась тепло, если руки уже почти замерзли.       Но он меня не услышал. Задремав сидя, блондин теперь пытался словить любой сон, даже беспокойный, но вместо сна комично держал в руках на половину пустую кружку.             — Оставь его, если можешь, — принеся британцу пустую пластмассовую емкость и поставив ее на пол рядом с ним, шепотом предложила моя Незнакомка. — Все равно скоро утро, да и мы вряд ли дотащим его до такси.       И я согласился. Брюнетка ушла спать, а я по полученной с работы привычке мыл две пустые чашки от чая.             — Знаешь, если бы ты преуспел, я бы наверняка желал тебе смерти, — внезапно признался, теперь лежа на моем столе, по-прежнему дремлющий британец.             — Тогда, наверное, тебе уже нужно начинать, потому что мое положение сейчас в любом случае лучше, чем твое, согласен? — размеренно протирая чашки полотенцем и не особо вслушиваясь в чужую пьяную, да еще и полусонную болтовню, сказал я.             — Желаю тебе смерти, — произнес Ученый с удивительно неуместно-торжественным для сонного человека тоном, и мне даже сначала показалось, что он просто здоровается со мной, желая хорошего дня и здоровья всем моим близким и дальним родственникам.             — Желаю тебе не спиться, — зачем-то кратко отозвался я.