7 • Внутренняя неисправность в людях

      Я в полной мере осознал, что за окном была уже середина осени, только когда в одну из ночей мне захотелось с головой накрыться теплым одеялом.       Но одеяла рядом не было; была только чашка с остывшим чаем, стоящая рядом на столе, и какая-то купленная мною книга, которую я все время открывал, читал несколько по несколько страниц и закрывал. Мои в тонкой оправе, необходимые для удобного чтения очки иногда невольно сползали с переносицы, и тогда мне приходилось поправлять их средним пальцем. И в каком-то смысле книга была интересной, если нужно было сравнивать ее с курением у открытого окна в ожидании утра или приготовлением завтрака. Но она очевидно не могла заглушить мои размышления, и я перечитывал одну и ту же страницу по нескольку раз, с легким раздражением понимая, что не запомнил даже строчки.       Холод словно послушная собака лизал мои ноги. Спрятаться от него было невозможно так же, как и от всепоглощающего ощущения вечерней беспомощности. Так иногда бывает: смотришь на часы, которые показывают заканчивающийся день, и умоляешь их, чтобы они остановились, а они в ответ только ускоряются.       Но вечер заканчивался, а вместе с ним и размышления о дне, который уже списывался с календаря. Я помнил, как вернулся сегодня с работы поздно вечером и как, не успев даже стащить с шеи уже давно давящий галстук, пошел искать свою Незнакомку.       Как сказал перед уходом Ученый, я поступил так, как поступил бы рядом с ней любой порядочный мужчина: дал ключи от своей квартиры и разрешил делать в ней все, что она пожелает. Но чем больше я узнавал мою Незнакомку, тем больше она в своих повадках напоминала мне кошку.       Она выходила из нашей квартиры вечером, всегда за час до моего возвращения домой, и оставалась ждать меня у двери в подъезд, не желая прятаться. Ей было все равно, что говорили мои соседи, которых она, провожая безразличным взглядом, оставляла внутри дыма своих тонких Мальборо. Ее не волновало, что рядом со мной из-за работы всегда было много красивых и иногда позволяющих себе лишнего девушек. Вместо этого она, сегодня не захотев появляться на публике, сидела на диване в гостиной и, скорее всего, снова думала о том, что мне было понятно лишь частично.       Незаметно отложив книгу в сторону, я снова посмотрел на свою подругу. Ее худые плечи натягивали надетую на нее одну из моих футболок, пока распущенные волосы то и дело иногда заправлялись за уши. Я видел, как японка задумчиво их приглаживала, но никогда полностью не убирала, несмотря на висящую на тонком запястье черную растянутую резинку.       Она молчала. Наверняка чувствовала на себе мой взгляд, но не говорила ни слова, в то время как я хотел коснуться свой Незнакомки, чтобы проверить, действительно ли она такая острая и холодная, как кажется внешне.       Внезапно брюнетка повернулась. Перестав рассматривать бесконечное вечернее небо в окне, она поднялась со своего места и, позволяя моей футболке спрятать под собой ее короткие домашние шорты, направилась ко мне. Я знал, что могу почувствовать ее приближение хоть с закрытыми глазами, но не позволял себе даже отвести взгляд в сторону. А она, вцепившись в меня одним из тех своих взглядов, которые я не мог понять, подходила все ближе, наверняка тоже морозя свои босые ноги о пол.       Когда расстояние между нами сократилось сильнее, чем должно было, японка опустилась коленями на диван, расставив свои согнутые длинные ноги по обе стороны от моих бедер. Мне все сильнее хотелось отбросить зажатую в руках чертову книгу и притянуть к себе брюнетку так, чтобы коснуться своей кожей ее, но я держался: знал, что моя подруга это не одобрит, и был прав. Наслаждаясь тем, что я отдал себя в ее руки, она ласково сняла с моего лица очки и поцеловала переносицу. Ее темно-вишневые, абсолютно черные в вечернем полумраке глаза скользнули по моим скулам, словно целясь в следующий раз туда, но вместо очередного поцелуя она осторожно коснулась моего затылка своей свободной рукой. Зарывшись в мои темные волосы и слегка сжав их у корней, брюнетка наклонилась к моему уху так близко, что я почувствовал тепло ее так и не коснувшейся меня кожи:             — Чем больше мы общаемся, тем больше я думаю об этом. Интересно, какого это: быть любимой тобой?       Я, не пытаясь отстраниться, слышал чужой шепот, но думал не совсем над ответом. Вряд ли быть любимой мной было чем-то необычным. По крайней мере те девушки, которых я мог бы назвать своими бывшими (если бы считал секс без обязательств отношениями), вряд ли посчитали бы это таковым. Но зато я точно знал, что любить мою Незнакомку было больно.       Из-за того ли, что она уделяла слишком много внимания своей работе, а не ровесникам, или из-за того, что до дебюта к ней наверняка никого не подпускали, японка знала о людях слишком мало. Они, как и взаимоотношения, были для нее словно случайно найденные в родительском тайнике конфеты.       Когда дело касалось людей, моя Незнакомка была импульсивна, непоследовательна. Она врала там, где могла сказать правду, флиртовала там, где хотела дружить, и я всегда наблюдал за ее попытками разобраться в людях с нескрываемым интересом.       Каждый из ее новых знакомых был всего лишь этапом, уровнем, не пройдя который нельзя было перейти к следующему. Моя подруга, не обращая в такие моменты внимания на меня, разбиралась с этой самостоятельно придуманной игрой, ловко подбирала ключи к чужим сердцам… и сразу же сбегала, когда другие люди наконец ей открывались. Она любила процесс, ей нравилось медленно расковыривать чужие сердца и смотреть, в какой именно момент человек признается, что ему больно. И, возможно, я все еще был рядом с ней только потому, что до сих пор молчал.       А японка, очевидно намеренно мешая думать, покрывала ласковыми поцелуями мое лицо. Ее губы осторожно целовали мои скулы, виски, и я не собирался ее останавливать. Но иногда моя Незнакомка отвлекалась сама, продолжая нашу странную «беседу»:             — Пока ты был на работе, я сбегала в библиотеку и узнала значение твоего имени и фамилии, — нежно прошептала мне в губы она.             — В современных условиях, ты могла просто воспользоваться для этого интернетом… — так же тихо отозвался я.             — И лишить себя маленького приключения? Ни за что.       Слегка отстранившись, она с едва заметной улыбкой и хитрым блеском в глазах сообщила:             — Твое имя, Эймс, означает «друг», а фамилия «Моро» — «брюнет». И, возможно, ты хочешь поехать со мной в Японию?       Брюнетка сменила тему так внезапно, что я еще несколько секунд смотрел в ее глаза, не уверенный, что правильно расслышал. Но она молчала, и тогда я понял: ей срочно нужно было сменить обстановку.       В такие моменты моя Незнакомка любила жизнь больше, чем что-либо еще. Она любила все, что напоминало ей о прошлом или обещало приятное будущее. Проще говоря, она любила сбегать; а еще любила, когда ей везло.             — Я не могу, у меня работа, — попытался отказаться я.             — Я куплю билеты, — настаивала она.             — Дело не в этом.             — Тогда в чем?             — В обязательствах.             — «О-бя-за-тель-ства», — медленно повторила она за мной по слогам, словно пробуя это слово на вкус. — Серо, пыльно и скучно.             — Это жизнь, — заключил я, пожав плечами.             — Это — самодельная западня, — снова не согласилась она.       И я сдался. На следующий день на столе у моего босса лежало заявление на преждевременный отпуск, и моя Незнакомка уже собирала наш чемодан. Ее вещей, к слову, там было всего несколько: упаковка паршивого кофе, сигареты, пара новых книг, наушники, какая-то одежда и телефон.       Наверное, я мог бы просто уволиться. Я думал об этом, пока заявление об увольнении по-прежнему валялось в кармане мои рабочих брюк, но почему-то опасался все заканчивать. Японка была непредсказуема, и я не знал, в какой момент она решит от меня уйти; только знал, что этот момент обязательно настанет.       Возможно, я надеялся, что, оставшись работать в «Tonight», я буду видеть ее даже после того, как она от меня избавится. Возможно, я привязывался к ней, как наивная бродячая собака, ведь вряд ли это она привязывалась ко мне.       Тем не менее, брюнетка не шутила о поездке. Она где-то достала нам билеты, и после я до сих пор помнил, как она сидела в зале ожидания и, закинув ногу на ногу, лежала головой на моем плече. Ее волосы приятно пахли каким-то шампунем с хвоей, шею обвивали светлые и тонкие проводные наушники, а моя осенняя, явно большая японке куртка покоилась на ее плечах.             — Наушники вредят слуху, — вдруг произнес я, пытаясь как-то разговорить свою подругу.       Сидящий напротив нас человек поднял на меня недоумевающий взгляд, словно я обращался к нему, а моя Незнакомка лишь поудобнее устроилась на моем плече и даже не открыла глаза.             — А кислород медленно сжигает нас изнутри при каждом вдохе, — едва ощутимо пожала она в ответ плечами. — Мы все равно умрем, рано или поздно. Я не хочу потратить свою жизнь на страх перед тем, что еще, возможно, не произойдет.       И я знал, что она не врала, потому что действительно не боялась. Все двадцать часов, что мы пробыли в небе, зайдя на борт самолета, она вела себя так, словно под нами не было высоты, а вокруг не сидели шепчущиеся о ней люди.       В итоге уже через несколько часов японка сдружилась с сидящим за ее креслом ребенком. Знаком их дружбы до приземления самолета стала ягодная жвачка, которую ребенок достал из внутреннего кармана своей куртки, стоило его родителям отвернуться. Эту же жвачку моя Незнакомка прилепила в волосы сидящей перед нами девушки. «Рапунцель», как ее окрестила моя подруга, разбрасывала свои длинные волосы по всему самолету так, что бортпроводникам приходилось просить девушку поднять их, прежде чем проехать по узкому коридору вместе со своей тележкой дальше. В итоге блондинку с длинными волосами настигла карма в лице сидящей за ней брюнетки.       Спустя половину пути японка успокоилась и, словно забыв про свою дружбу с ребенком и про войну с «Рапунцель», заговорила со мной. В этот момент я как раз читал купленный перед посадкой в самолет журнал, но рядом с моей Незнакомкой снова не получалось прочесть ни слова. Я все водил взглядом по строчкам и, не вникая в смысл написанного, думал о том, что мы будем делать, если «Рапунцель» заметит «подарок» до приземления, привлекут ли за это нового друга японки и насколько удобная в Японии тюрьма, ведь туда нас наверняка поместят до выяснения обстоятельств.       Брюнетку же, казалось, не волновало ничего. Она с усмешкой забрала из моих рук журнал, тем самым заставив посмотреть на себя, и положила его ко мне на колени, а после вдруг задумчиво произнесла:             — В последнее время мне кажется, что люди — это пассажиры в огромном самолете, который постепенно падает из-за своей внутренней неисправности. Нет, правда, ты только подумай. Как и у пассажиров на самолетах, у нас у всех разные исходные данные: кто-то богаче, кто-то беднее, кому-то больше везет, кому-то — меньше. Но все мы летим в падающем самолете, на борту которого нет парашютов. И никто из нас не может быть достаточно богат или везуч, чтобы заставить сломавшийся самолет лететь дальше. По крайней мере, не сейчас.             — И куда же, по-твоему, падает этот самолет? — спросил я.             — Как повезет, — задумчиво пожала она плечами. — Может, нам посчастливится умереть мгновенно, разбившись о скалы. А может — не очень, и тогда самолет упадет где-нибудь в море. Люди окажутся закрыты в «железной банке», уходящей в глубину, и умрут либо от воды, попадающей в салон из-за давления, либо из-за нехватки кислорода.       Японка рассказывала что-то еще, и я ее слушал: даже ее голос сам по себе действовал на меня успокаивающе. В ее голове мешались необычные факты, хитрые уловки и непредсказуемость, а за окном стояла непогода. Самолет то и дело тонул в серых облаках, и тогда казалось, словно мы никуда не движемся и никогда не выйдем из этой «железной банки». Но когда я уже начал мысленно ворчать на ожидание, самолет наконец приземлился.       Ветер разбивался о стеклянные окна аэропорта, растущая рядом зелень ложилась ветками на полукруглый коридор с прозрачными гладкими стенами, образуя тень. Мы с Незнакомкой шли по почему-то пустому коридору в аэропорту, держась рукой за железные перила — казалось, единственного, что спасало нас от непогоды, — и молчали, каждый о своем.       Еще через час мы были на улице и шли, тащя за собой чемодан и сумку, по небольшой дороге, огороженной от проезжей части только тонкой белой линией на асфальте. В этом районе Токио не было ни забора, который в случае необходимости мог бы смягчить удар врезающейся в нас машины, не было других настолько же сумасшедших людей, решивших ходить здесь пешком. Были только осыпающиеся осенью листья, разбивающийся о мой открытый зонт дождь, неоновый свет проезжающих мимо автомобилей, высокий купол зелени и серое, затянутое облаками небо, отдающее тоской.       Я не жалел, что доверил свою жизнь японке, у которой никогда не было плана. Она сказала мне, что до ее дома придется ехать на машине, и я послушно шел за ней следом, догадываясь, что мы направлялись в действительно /ее/ дом, а не в дом ее родителей.       Рядом с нами на огромном черном билборде бежали белые, словно компьютерные надписи: «автобус прибывает», «автобус отправляется», «возможна пересадка с линии А на линию Б»… Серое небо обещало разразиться ливнем, и я почему-то начинал думать, что мы потерялись.       Впереди были только горы и зелень. Мы стояли на автобусной остановке, где-то в горах справа от нас уже начинали появляться сумерки, а над нами весела крыша и желто-зеленые фонари.       Было пусто. Настолько пусто, как если бы весь мир вдруг прекратил свое существование, а нам забыли об этом сообщить.       Решив на всякий случай проверить ситуацию, я спросил у своей Незнакомки номер нужного нам автобуса и подошел к расписанию. И мне хватило всего нескольких секунд, чтобы понять, почему моя подруга вдруг так притихла.             — Последний автобус ушел отсюда полчаса назад, — сообщил я очевидное. Японка в ответ задумчиво кивнула, рассматривая что-то в бесконечной лесной глади на горе.             — Мы слишком долго поднимались.             — До твоего дома можно добраться как-нибудь еще?             — На такси, но его здесь не словишь, — сразу же отозвалась она. — А если словишь, то скорее всего станешь жертвой местных аферистов. Еще рядом есть прокат автомобилей, но у меня нет прав.             — Права есть у меня, — признался я.       Брюнетка, заметно оживившись, посмотрела на меня с подозрением, но это была правда. Я действительно умел водить машину, просто узкие улочки Парижа и отсутствие у французов привычки соблюдать правила дорожного поведения никак не способствовали покупке автомобиля или даже просто тому, чтобы я садился за руль.       Но других вариантов не было. Добравшись до нужного места с помощью своей Незнакомки, я взял в аренду автомобиль и заодно купил карту местности. Японка же все это время была рядом: расслабленно сидела на капоте черной тойоты и тонула в вечерних сумерках, без особого аппетита поглощая купленную на совмещенной с прокатом заправке еду. Выковыривая из йогурта кусочки фруктов, брюнетка словно намеренно игнорировала продукт, и я знал, что ей не сложно: в игнорировании чего-либо она достигла определенного мастерства.       Однако думать об этом слишком много было вредно. Поэтому я, пытаясь привыкнуть к автомобилю, сосредоточенно поворачивал руль в сторону, и машина снова меняла направление, хотя продолжала двигаться все по той же кривой и лесной дороге, которая вела нас неизвестно куда. Все, что мы могли делать, пока о лобовое стекло медленно разбивался дождь, а на улице пахло промокшей травой и впитавшим в себя влагу асфальтом, было следовать за редкими автомобилями, которые ехали впереди нас.       Все вместе со стороны мы, должно быть, были похожи на бусины, которые поочередно падали с разорвавшегося ожерелья. И когда очередная машина перед нами сворачивала вглубь леса, я каждый раз опасался, что больше никогда не увижу ее — свой единственный ориентир в этой дождливой гуще ночного леса, — вновь.