8 • Похороненное на задворках памяти отражение

      Утром я проснулся в новом мире. Ночь, словно титры перед фильмом, больше не скрывала самое важное, и я, стоя на кухне в чужом доме, спрятанном среди леса на горе, делал себе и своей Незнакомке кофе.       Было очевидно, что брюнетка не появлялась в этом доме очень давно. Местами на потолках висели паутины, бóльшая часть тех вещей, с которых мы от усталости не успели стереть пыль вчера теперь казалась еще более забытой. Большие окна были испачканы засохшими каплями от дождя, кое-где в доме даже можно было найти плесень и заблудившихся по дороге к дубам и липам цикад. В ящиках на кухне стояло только то, что могло храниться вечно: кофе, открытая упаковка сахара, соль, чай, несколько пачек сигарет и запакованная в бутли вода.       Глухой темный коридор выходил окнами в сторону гор, к лесу. Из-за открытых окон и дождей в доме пахло хвоей так сильно, что у меня первое время даже слегка кружилась голова. Еще в доме я видел зеркала, визуально расширяющие пространство, а также одно небольшое серое кресло и криво поставленный деревянный комод. А впереди, за расшторенными окнами, только бесконечно густой и зеленый, окутанный дождем и туманом лес.       Моя подруга рассказала об этом доме еще в самолете, с гордостью заметив, что ближайшие отсюда люди находились в нескольких часах езды на машине. Собственно, поэтому этот дом ей и продали: бывший владелец особняка умер, а его родственникам показалось слишком проблематичным нахождение в такой изоляции в горах. Но мою Незнакомку это словно совсем не заботило. И, поднявшись с чашкой кофе на второй этаж, я убедился в этом еще больше.       В одной из комнат с приоткрытой дверью я увидел выход на балкон, а за его стеклянными дверями — ее тело. Японка сидя напротив окон спиной ко мне, снова смотрела на улицу, словно я держал ее в этом доме против воли, а она не оставляла попытки сбежать. Плитка наверняка морозила ее ноги, ветер окутывал ступни и неприятно подгонял к ним сливающийся с окружающей серостью туман.       Я зашел в комнату, подошел к двери и, постучавшись несколько раз, открыл ее, пройдя внутрь балкона и поставив на стол перед брюнеткой скромный завтрак из одной полной кофеина чашки. Моя подруга молча кивнула, выражая таким образом благодарность и нежелание пока что разговаривать, а я вдруг заметил, что моя Незнакомка смотрела именно в сторону леса.       Заметив, что я почему-то не ухожу, она с интересом приподняла голову чуть выше, и только тогда я заметил зажатую в ее пальцах сигарету. Японка же с легкой усмешкой медленно выдохнула дым, который до этого держала в своих легких, в мое лицо, и, сильнее натянув на свои плечи мою старую бежевую толстовку, произнесла:             — Если ты подойдешь и обнимешь меня, мне будет теплее.       Брюнетка, очевидно, снова шутила, но не шутил я. Вместо этого я вспомнил, что вышел на балкон босиком, в одной накинутой на голое тело светлой футболке и брюках. Но я не ушел, а остановился за спиной своей подруги и наклонился, пытаясь согреть ее особо не нуждающееся в этом тело. Даже несмотря на то, что сам продолжал терять тепло.       Обнимая японку, я видел, как в ее глиняную чашку с недавно приготовленным мной кофе капал слабый дождь. Он, застывая на металлической ручке ложки, прилипал к ней каплями, иногда скатывался по серо-бежевым стенкам посуды и наконец касался мокрого пола на балконе, на котором лежал случайно сбитый ветром из пепельницы промокший окурок от сигареты.       В кофе отражалось серое пятно, которое люди даже в такую погоду называли «небо», а на сухом островке под навесом рядом с чашкой в моих объятиях сидела она. Сидела и, вдыхая запах пропитавшейся водой, словно вата, земли, задумчиво смотрела на узкую дорогу, ведущую с горы далеко вниз, в город.             — Ветер сдувает тучи ближе к северу, к моему дому, — поделилась предположением она. — Даже интересно, застрянут ли они, зацепившись о с детства знакомые мне заборные штыки и вышки.             — Тебе нравятся горы? — попытался угадать очевидное я.             — Я обожаю горы и еще больше мне нравится, когда на них зелено и есть жизнь, — призналась она. — Они возвышаются над всем миром и означают, что кто-то очень сильно постарался, чтобы приручить эту абсолютно дикую местность.       И я догадался, что она имеет в виду себя.             — Скажи, — стараясь не обращать внимание на продолжающий окутывать меня холод, произнес я, — если бы я тогда настоял на своем и не поехал, то ты бы все равно отправилась в Японию?             — Нет, — произнесла она так, словно это была самая очевидная вещь в мире.             — Но почему?             — Потому что тогда некому было бы нести за меня ответственность. И, что самое ужасное, тогда я была бы совсем одна.       Она мягко улыбнулась, положив свои спрятанные под рукавами толстовки ладони поверх моих рук, и я, поняв приказ японки, приобнял ее сильнее. Моя Незнакомка же, словно услышав мой не заданный вопрос, заговорила вновь:             — Я всегда одна. Некоторые люди знают меня, иногда здороваются со мной, я с ними тоже. Однако я не ищу компанию. Более того: будь такая возможность, и я бы от нее отказалась. Но и всегда жить в полной изоляции, как здесь, в горах, я бы не смогла. Мне нужны люди — в качестве декораций.       Сигареты брюнетки, словно подслушивая наши с ней разговоры, торчали из стоящей рядом с нетронутой чашкой пепельницы, подобно железным прутьям развалившегося, по вине молодого архитектора, еще на этапе постройки дома. Они были наклонены, где-то лежали поверх своих «собратьев», и только моя подруга была по-прежнему почти расчетливо к ним холодна.             — Было бы неплохо очистить пепельницу, — в какой-то момент намекнул ей я. В принципе, я даже согласен был этим заняться: мое тело замерзало все больше, словно отдав все хранившееся во мне тепло брюнетке, и я догадывался, что если не уйду сейчас, то заболею.             — Незачем, — коротко отозвалась она.             — Еще немного, и ты начнешь тушить сигареты об окурки.             — Я уже это делаю, — поправила меня она. — Да и, думаешь, им самим есть до этого хоть какое-нибудь дело?       Но моего ответа не последовало, поэтому вскоре брюнетка заговорила снова:             — Ты знал… — однажды спросила меня она, — …что в викторианской Англии фраза «быть в Париже» означала «бежать»?       Я на это только слегка озадаченно усмехнулся, насколько позволяло мое уже частично замерзшее тело.             — Что-то такое слышал. А фраза «лес дураков» в то же время означала «весь мир».             — Просто знай, что однажды я обязательно сбегу куда-нибудь еще дальше, чем Франция.             — Зачем? — искренне удивился я.             — Мне становится плохо, когда я нахожусь с одними и теми же людьми в одном и том же месте слишком долго.             — Но дело ведь в тебе.             — В каком смысле?             — В какой бы по счету раз ты не меняла страну или город, ты все равно возьмешь с собой себя.       Брюнетка замолчала, и я заметил, как она плотнее сжала свои губы, словно не хотела говорить об этом и дальше.       Со стороны казалось, что все с ней было в полном порядке. Но на самом деле японка была хрупкой, как случайно переживший сильную грозу цветок: стоило коснуться бутона, и вот все его лепестки, рассыпавшись, уже оставались на руках.       Токио и Париж были абсолютно разными мирами, в которых поочередно пряталась моя Незнакомка.       В Париже ее когда-то знал каждый: рекламы с ней висели на многих билбордах, ее имя было слышно из телевизора утром, днем и даже поздним вечером. О ее жизни невольно знали даже не интересующиеся этой сферой люди, и в Париже моя подруга никогда не была собой по-настоящему, она только играла себя.       В Токио же о ней не знал никто. Может, не интересовались, может, это скрывалось от всех намеренно. Но имя этой девушки здесь, в горах, не значило ровным счетом ничего, и люди, услышав его, только пожимали плечами, словно не понимая, что от них требуют. И именно здесь, в Токио, куда японка приезжала так редко, жила настоящая она.       Замерзнув, через полчаса мы вернулись в дом, оставив нетронутую чашку кофе на улице. За окнами снова шел усилившийся дождь, а брюнетка лежала в полумраке на пушистом бежевом ковре под открытыми окнами и слушала, как капли дождя разбивались о подоконник. По комнате разгуливал ветер, иногда касаясь разведенных в сторону прозрачных занавесок. Я подошел чуть ближе к своей Незнакомке и опустился рядом с ней на пол, слегка касаясь ладонью ковра.             — Никакие люди не вызывали у меня такое же бесконечное чувство спокойствия и безопасности, как дождь, — продолжая лежать с закрытыми глазами, призналась она.       Я, все еще наблюдая за ней, нащупал ее ладонь и, мягко приподняв, поцеловал кончики чужих пальцев.             — Постараюсь это исправить.       Еще чуть позже, заказав доставку еды, я увидел, как брюнетка прислушивается к мелодичному шуму дождя за окном и пишет письмо, сидя за столом в своей комнате. На большом листе бумаги, убрав свои мешающие волосы за уши, она написала только несколько слов — «я в порядке» — и, закончив с этим, спрятала письмо в конверт без обратного адреса.             — Это для моей семьи, — заметив мое внимание, зачем-то объяснилась она.             — Случилось что-то серьезное? — ненавязчиво поинтересовался я.             — Надеюсь, что нет.       Подумав, она дополнила:       — Родители всегда поддерживали меня, и когда я наконец дебютировала, их счастью не было предела. Но все было в порядке не долго. По разным причинам я не смогла удержаться на новом месте и провалилась. От меня отказались продюсеры, а я решила отказаться от семьи. Я больше не приносила никакой пользы, теперь я была не способна даже заставить родителей мной гордиться. И они любили меня, я знаю, но я сбежала, потому что после провала у меня остались только долги и плохие привычки. Это было не то, чем я хотела с ними делиться.             — И это письмо?.. — почувствовав паузу, аккуратно уточнил я.             — Я пишу такое письмо раз в три месяца и отправляю на свой старый адрес в Японии. Мне никогда не приходит ответ, потому что я не оставляю обратный адрес, но меня радует, что за все это время его ни разу не вернули обратно.             — Думаю, это может значить, что они все еще тебя любят, несмотря ни на что.             — Или то, что хотя бы кто-нибудь из них еще жив. Они ведь меня очень любили, — призналась она. — Да и сейчас, думаю, любят. Они любили бы меня, даже если бы я убила человека. Такое бывает далеко не у всех.       А я смотрел на свою подругу и думал, что она действительно убила человека, и скорее всего именно ради своих близких: она убила себя.       Я не был знаком с ее родителями, но мне казалось, что вряд ли они были понимающими. Любящими, которые купят почти все, на что японка укажет, заботливыми, которые приходят на родительские собрания и заставляют носить шапку в мороз — да. Но понимающими — вряд ли, иначе моя Незнакомка не искала бы так усердно это понимание в других людях. Она была хорошей актрисой, потому что играла с детства: хорошую дочь — перед родителями, образец для подражания — среди школы и соседей. Но ни она, ни ее родители не знали ту девушку, которой она вдруг становилась, стоило комнате опустеть. Никому не было до этой девушки дела, и поэтому моя подруга хоронила ее на задворках своей памяти, а потом искренне пугалась, когда видела ее наверняка покрасневшее от слез лицо в отражении.