10 • Знакомая без имени

      Мы вернулись спустя две недели. Вместо дождливого Токио нас снова встретил Париж с холодными ночами, и я случайно узнал, что моя Незнакомка снова бежала. Очередной побег из города был попыткой побега из прошлого, но в этот раз «тень» за спиной японки все же ее догнала. И, если верить календарю, тогда за окном был конец осени, а одного из людей, играющих в ночных кошмарах моей подруги главные роли, звали Попутчица.       Как я узнал намного позже, брюнетка звала свою знакомую-без-имени «Попутчица», потому что когда-то в прошлом им было по пути. Но пока что мы с японкой сидели в «Tonight», ее аккуратные черные ботинки с острым носом едва касались потертых моих, и на нашем маленьком столике у стены едва помещалась одна настольная лампа, новая книга моей Незнакомки и ее же пачка сигарет.       В воздухе мешался выдыхаемый курящими посетителями дым, запах дорогого алкоголя и духов. Мягкий желтоватый свет падал на лицо японки, наполовину скрывая и одновременно наполовину обнажая его часть, и сегодня я даже не был барменом. Я был таким, как все в этом баре: одним из клиентов, которые мечтали послушать истории из чужой жизни и расстаться где-нибудь под утро, когда в Париже тихими шагами начнет подкрадываться рассвет.       И, что самое необычное, сегодня угощали меня, а не я.       Моя Незнакомка, благодаря меня за что-то, снова известное только ей, заказала мне из меню бара на свое усмотрение. Но когда заказ наконец оказался на столе передо мной, я не выдержал:             — Похоже на шоколадный бисквит, обмазанный пастой, — несмотря на все обстоятельства и необыкновенность момента, я все же не смог сдержать комментарий.             — Это топленый молочный шоколад, — слегка категорично заметила японка. — Стоит семнадцать евро.             — Видимо, пасту используют не из дешевых.       Я снова отшутился, и тогда брюнетка наградила меня тем взглядом из своего арсенала, который означал лаконичное «Не будь мы сейчас за столом, и я, вероятно, откусила бы тебе голову».       К десерту нам принесли пустые чашки и чайник, теплый пар от которого пах чем-то цитрусовым и корицей. Моя подруга, быстро сообразив, что места на столе не хватит, ловко пододвинула к себе один из ближайших стульев, переложив на него свою закрытую книгу и пачку от сигарет. Японка даже взяла в одну из своих освободившихся рук чайник, видимо, собираясь расставить все на столе в известном только ей одной порядке, как вдруг ее взгляд зацепился за двери бара за моей спиной и замер.       Темно-карие, почти вишневые глаза стали абсолютно черными из-за расширившихся в полумраке бара зрачков. Слишком светлая кожа мгновенно побледнела еще сильнее; от неожиданности брюнетка вздрогнула, и горячий чай обжог ее руку. Я, мгновенно поднявшись со своего места, схватил со стола салфетку и предложил ей.             — Спасибо, — тихо, почти задушенно произнесла она, принимая салфетку и слегка хмурясь от растекающейся по краснеющей руке боли. — Надеюсь, шрамов не останется.             — Не должно, — предположил я и, надеясь подбодрить ее, дополнил: — Но даже если так, то в этом шраме будет скрыта очередная история.             — Нет, ни за что, нельзя, — сразу запротестовала японка и посмотрела на меня так, словно сейчас я убеждал ее в чем-то немыслимом, почти до безумия ужасном. — Людям моей профессии нельзя иметь шрамы. Нам нужно быть безупречными, идеальными…             — …нечеловеческими, — с пониманием отозвался я.       Но моя подруга меня уже не слушала. Больше не обращая внимание ни на мои слова, ни на свою обожженную руку, она снова смотрела мне за спину, едва прикусывая свои пухлые, но слегка разодранные от такой привычки губы. И я обернулся, решив последовать ее примеру.       На высоком стуле за пустующей барной стойкой сидела, закинув ногу на ногу, девушка. Ее слегка загорелые руки, частично спрятанные под тонким и облегающим белым свитером, упирались по обе стороны от ее бедер ладонями в стул.       Она наверняка была ровесницей моей Незнакомки, но, в отличие от японки, в сидящей спиной к барной стойке француженке чувствовалось спокойствие. Ее желто-зеленые словно у совы глаза разглядывали нас с детским любопытством, а пряди длинных песочного цвета волос прятали тонкие губы, когда блондинка от скуки слегка наклоняла голову в бок.       До этого разглядывая только мою подругу, француженка вдруг посмотрела на меня и абсолютно искренне улыбнулась. А я почему-то подумал о том, что ее миловидная внешность напоминала мне идущую к любым протянутым рукам собаку.             — Ты знаешь ее? — спросил я брюнетку, забыв повернуться в ее сторону.       Но японка ничего не ответила. Вместо этого она обошла меня, словно я был мебелью или частью декора, и села на мое место за столом, оказавшись теперь к бару спиной.       Не решившись оспорить способ решения проблем своей подруги, я отставил почти остывший чай на соседний столик и заказал нам два алкогольных коктейля, который пила только она. Но тишина продлилась не долго, и вслед за официантом у нашего стола появилась незнакомая француженка, до этого словно прятавшаяся у моего коллеги за спиной.             — Дорогая моя, неужели ты все еще жива?       Чужой мелодичный голос заставил меня повернуться в сторону теперь стоящей рядом с нами девушки, но моя Незнакомка снова ничего не ответила и даже не подняла на блондинку глаза. Она только продолжила сверлить искренне встревоженным взглядом свой бокал с «Маргаритой», как если бы ей самой было неудобно перед другими за свое существование.             — Закажете что-нибудь? — я постарался перевести тему, пока официант не ушел, и у меня получилось: незнакомая француженка, тоже заметив чужую реакцию, виновато опустила взгляд в пол:             — Два «Дайкири» за мой счет, пожалуйста; в качестве извинений за мой длинный и почти бесполезный язык.       Официант ушел, и девушка пододвинула к себе один из ближайших стульев: тот самый, на котором раньше лежали теперь оставшиеся на соседнем столе вещи моей подруги. И только тогда брюнетка впервые посмотрела прямо на нее.             — Мне сказали, что ты часто здесь бываешь, но я приходила сюда последние несколько недель, а тебя не было, — видимо, восприняв чужой жест за согласие на диалог, с какой-то обеспокоенностью сообщила француженка: — Милая, у тебя все в порядке?       Догадавшись, откуда взялась идея о внезапной поездке в Токио, я перевел взгляд с немым вопросом на свою подругу, и той пришлось без тени улыбки на лице отчеканить:             — Да.       Не до конца осознав, отвечала ли японка на мой не заданный вопрос или на слова гостьи, я вдруг почувствовал, как кто-то окутал теплом мою руку. Это была француженка. Положив мою ладонь внутрь своей и накрыв ее сверху еще одной собственной, словно лишая меня любой возможности убрать руку, она впервые обратилась ко мне:             — Нас, наверное, не представят, но я ее подруга, меня зовут…             — Попутчица, — ответила за нее моя Незнакомка. — Она актриса, когда-то мы работали над одним проектом.       И я вдруг заметил, что француженка, несмотря на то, что брюнетка больше не имела никакого отношения к кинематографу, невольно смотрела на нее как на соперницу. Моя же подруга старательно пыталась не делать из ей подобных своих друзей.       Попутчица не нравилась моей Незнакомке, моя Незнакомка не нравилась Попутчице. И несмотря на то, что внешне француженка осталась по-прежнему невозмутимо дружелюбна, я почувствовал, как ее ладони вокруг моей невольно сжались сильнее, и поспешил аккуратно высвободить свою руку из чужой хватки.             — Вы упомянули, что искали нас, — вежливо попытался уточнить я. — Зачем?             — Обращайся ко мне на «ты», — тут же снова засияла блондинка. — Дело в том, что в нашем агентстве приветствуется второй шанс. Не беда, если человек оступился — главное уметь это признать и исправить.       Словно забыв обо мне, француженка снова обратилась к моей подруге, и на этот раз ее голос прозвучал серьезно:             — Я согласилась на участие в одном новом проекте. Фильм не самый интересный, режиссеры далеко не те, с которыми работала ты, да и главная роль, разумеется, уже занята. Но все же это лучше, чем ничего, разве нет?             — Ты предлагаешь мне работу? — даже не обратив внимание на подошедшего официанта, заставившего наш и без того небольшой стол коктейлями, холодно спросила японка.             — Я предлагаю тебе снова жить, — поправила ее француженка. — В агентстве ходят слухи, что ты сбрасываешь звонки от агентов, что сменила адрес и больше даже не появляешься в местах, где тебя часто видели раньше. Единственным местом, которое ты не смогла бросить, оказался этот бар, и я знала, что не уйду отсюда, пока не поговорю об этом с тобой.             — Я не вернусь, — словно отрезала брюнетка. — Агентство считает, что были правы в той ситуации. Пока они так думают, мне нечего делать рядом с ними.             — Милая, пойми, дело уже давно закрыто, ты ничего им не докажешь.             — Мне это и не надо. Я уже давно обо всем забыла.             — Правда? — в последний раз спросила Попутчица.             — Правда, — ответила моя Незнакомка и соврала.       Она соврала так, словно правда вдруг перестала быть чем-то хорошим, и единственным верным вариантом оказалась ложь. А я вдруг понял, что с таким же успехом она могла бы признаться мне в любви, испытывая ко мне лишь чистую ненависть, и я бы ей поверил.       Со стороны разговор моей подруги с француженкой можно было бы посчитать искренним беспокойством блондинки о своей знакомой. Но по тому, как резко и иногда даже грубо отвечала ей японка я догадался: француженка пришла в «Tonight» не для того, чтобы убедить мою Незнакомку вернуться. Все было в точности наоборот: Попутчица пришла убедиться, что она этого не сделает. И, словно подтверждая мои догадки, блондинка заговорила снова:             — Вот так всегда: люди, которые хорошо врут, никогда не скажут об этом прямо. Потому что если ты знаешь, что человек хорошо врет, то тебе будет сложно поверить ему даже тогда, когда он будет говорить правду.       Японка поняла намек, и я впервые увидел ее такой: она больше не пыталась спрятать или отыграть свои эмоции. Теперь в ее еще больше потемневших глазах читалось, что она не просто рассержена, она в ярости. И, будь у нее сейчас под рукой пистолет, она не задумываясь приставила бы его к светлым волосам своей Попутчицы.             — Не смей рассуждать о том, чего не знаешь, — прошипела она словно кошка. — Иначе я сделаю все возможное, чтобы то же самое случилось с тобой.       И блондинка внезапно затихла, очевидно потеряв желание продолжать этот диалог. А я, зная, что японка не позволит мне вмешаться, думал только о том, что когда моя подруга злилась, ее потемневший взгляд карих глаз напоминал мне раскаленный утюг. Таким не прожигали насквозь, а прижигали, до образования волдырей и уродливых шрамов — не насмерть, но на память.