14 • Девушка за столиком номер три

      На улице было начало зимы. Снег, словно не до конца веря, что ему действительно разрешают, стремился покрыть собой как можно больше пространства, так что теперь его приходилось вытряхивать даже из стоящей на лестнице у черного входа пепельницы.       Из карманов моих брюк торчала кое-как закрепленная и непотушенная сигарета. Пепел, осыпаясь с нее каждый раз, когда я позволял себе лишнее движение, местами прожигал мои джинсы, как Ученый прожигал в том баре свою жизнь, и я в обоих случаях не пытался это исправить: я списывал это на судьбу, хотя мне просто стоило достать сигарету из джинс и поговорить со своим знакомым.       А в баре была полиция. Они ходили и расспрашивали весь персонал о той девушке, что еще вчера сидела за одним из столиков и болтала с Попутчицей. Теперь же ее как погибшую показывали в сводке новостей, но полиция, судя по всему, не до конца верила в несчастный случай. Да и я тоже едва ли мог представить, что еще вчера живая девушка теперь лежала с проломленной о край стеклянного стола головой, поскользнувшись на мокром полу у себя дома.       Допрашивая всех, в том числе и меня, полицейские намекали на то, что у «девушки за столиком номер три» начались проблемы в карьере. Так или иначе, полицейские словно пинцетом пытались вытащить из сотрудников ответы на нужные темы, но я ничем не мог им помочь. Я знал только то, что в тот вечер она пила за счет Попутчицы, и на этом все.       А француженка тем временем стояла рядом со мной. Оперевшись поясницей о холодные и покрытые снегом перила, она игнорировала сидящего на одной из ступенек в конце лестницы Ученого (тоже приглашенного полицией для допроса) и смотрела на меня с сожалением. И я чувствовал этот взгляд, хотя смотрел перед собой и даже не собирался ей отвечать.             — В последнее время часто умирают актрисы, — словно между прочим произнесла блондинка. Она говорила тихо, чтобы нас не услышал британец, и поэтому, отвечая, мне пришлось повторить за ней:             — Девушка, которая сбросилась в озеро Гери, и девушка за столиком номер три…       Догадавшись, о чем я говорю, но, видимо, не захотев обращать на это внимание, Попутчица продолжила говорить о своем:             — Твоя подруга тоже ее знала.       Я заметно удивился. Моя Незнакомка никогда не появлялась в обществе той девушки, и даже заходя в бар, насколько я замечал, они не здоровались. Но сейчас важно было другое:             — Полиция вызвала на допрос даже Ученого. Но раз они не посчитали нужным вызвать ее, потому что она тогда не была в баре, то будет лучше, если никто не скажет ей о смерти девушки-за-столиком -номер-три.             — Она узнает из телевидения, — поспешила переубедить меня француженка, — Сейчас об этом говорят все.             — Она не смотрит новости, — успокаивающе объяснил я, — Поэтому если ее не решит побеспокоить полиция, то будет лучше оставить случившееся между нами. В конце концов, ей и так сейчас нелегко.       Попутчица замолчала, и это молчание было таким долгим и напряженным, что я невольно перевел на нее взгляд.       На по-кошачьи мягком и округлом лице стали видны слегка нахмуренные брови. Опущенные уголки чужих тонких губ едва ли коснулись моего сейчас затуманенного проблемами сознания, и наконец девушка произнесла:             — Перестань так делать, — тихо посоветовала мне Попутчица, — Эмоции имеют свойство закупориваться, если заглушать их слишком долго. Даже если это твои чувства. Даже если к ней.       Холодный ветер ударил мне в лицо. Одна куртка поверх футболки была не серьезнее, чем детская шалость, и уж точно никак не помогала в защите от зимы. Но сегодня на баре была не моя смена, и поэтому я мог позволить себе одеться так, словно еще вчера сбежал с какого-то молодежного концерта и ночевал не дома.       И все же француженка была права, хоть я и не относился к этому серьезно: я не мог «просто спать» со своей подругой, хотя причина этой невозможности была не до конца понятна даже мне самому.       «Просто спать» можно было с Попутчицей. Она была из того типа девушек, которые прекрасно понимали это свое качество и даже временами ценили его больше, чем что-либо еще. Они расстраивались, когда им не перезванивали, они ждали не столько секса, сколько разговоров по душам, но не всегда получали даже первое.       С ней же было все иначе. Моя Незнакомка была именно тем, кто не брал на следующее утро трубку, и тем, кто делил людей ровно на две категории: для разговоров и для «продолжения вечера». И, как она говорила, ей везло, что я пока мог радовать ее и с первым, и со вторым.       Японка тоже едва ли относилась к моей привязанности к ней серьезно.             — Мы с тобой не встречаемся, ты ведь это знаешь? — однажды спросила меня она.             — Мы вместе спим, живем, едим и даже ходим на мою работу. Разве это не то, что люди называют «отношениями»? — искренне удивился я.             — Может, и так, — потушив сигарету, миролюбиво согласилась она. — Но чтобы встречаться со мной, тебе придется бросить ту «меня», которая живет в каком-то придуманном тобой мире. Потому что, насколько я замечаю, мы с ней ни разу не похожи.             — А ты уверена, что действительно знаешь ту «себя», которая «ты»? Или только ту, которую просто придумал не я?       И, наверное, я мог объяснить свои чувства к брюнетке так же, как некоторые хозяева объясняли любовь к своим питомцам. Они прощали им грязные лапы на чистой кровати, прощали их укусы и глубокие царапины, всегда были готовы целовать и заботиться. Но с людьми ни у меня, ни у них так не получалось. И, может быть, в моем случае дело было в том, что японка была и оставалась бродячей кошкой, а не моим питомцем, хоть я и пытался делать вид, что это не так.