17 • Украденные ветром мысли

      Приближалось Рождество и Новый год, а из воспоминаний о проходящем году у меня были спонтанные поездки, размышления моей Незнакомки о жизни, а также ее успокоительные и антидепрессанты, рецепт на которые она доставала неизвестно где. Первое время меня даже тянуло спросить:             — Неужели в твоей жизни есть еще кто-то, кто действительно интересуется твоими проблемами, как я?       Но я никогда ее об этом не спрашивал, и она, соответственно, никогда со мной об этом не говорила.       Моя жизнь теперь все больше ощущалась как сон. Несмотря на временную смену обстановки и даже страны, я просыпался тогда, когда тревога снова будила японку, засыпал тогда же, когда засыпала и брюнетка. Я больше не был уверен в том, какой сейчас день недели; несмотря на мое раньше острое ощущение времени, теперь мне все чаще нужны были часы и календарь.       Моя Незнакомка жила в этом странном режиме спокойно, если только ночные тревоги и бессоницу можно было так назвать. Я же был здесь чужим, но не мог ничего с этим сделать (или, точнее сказать, не хотел).       Но были вещи, которые по-прежнему словно выбивали землю у меня из-под ног. И вот сейчас, среди ночи, я снова стоял только что проснувшийся и прибежавший на пороге чужой комнаты, пока японка дышала сбивчиво, через раз, словно рыба, выброшенная на поверхность — задыхалась.             — Что с тобой? Я могу как-то помочь?       Я быстрым шагом приблизился и опустился на край чужой кровати, готовясь оказать нужную помощь в любой момент. Такие приступы случались с брюнеткой все чаще, но из-за того, что она каждый раз после сбегала от этого разговора, я до сих пор не знал, что делать.       Чужое же тело, скованное напряжением, не реагировало на мои слова, не реагировало на мои прикосновения в попытке разбудить ее. Просто моя Незнакомка сейчас была где-то не здесь, и там, где она была, она боялась. По ее щекам медленно текли слезы, и она сжимала зубы так сильно, что я начинал беспокоиться за нее все больше и больше.       Не придумав ничего лучше и руководствуясь чистой интуицией, я схватил свою подругу за плечи и с силой оторвал ее от подушки, опуская к себе на плечо. Она прижалась к моему телу лбом и разрыдалась, сжимая в своих ладонях ткань моей футболки для сна как-то единственное, что удерживало ее сейчас «здесь» и не возвращало «туда».       Не понимая, что происходит с японкой, я не произносил ни слова и только успокаивающе поглаживал ее рвано поднимающуюся и опускающуюся при дыхании спину. Мне было больно на нее смотреть, мне было больно о ней думать, но и оставить брюнетку я не мог.             — Когда-нибудь тебе надоест со мной возиться, — пошутила она, и я понял, что моя Незнакомка снова спряталась за своей маской-улыбкой.             — Я не брошу тебя, пока не буду уверен, что за меня начнет это делать кто-нибудь другой.       Она отстранилась, и в ее взгляде промелькнуло презрение, которое адресовалось из нас двоих явно не мне: «/Ненавижу доставлять неудобства/».             — Тогда я уйду от тебя сама.       И вот она снова проснулась в пол третьего ночи и больше не могла заснуть. Я понял это, когда нашел ее чуть позже в пять утра, сидящей в полной тишине и смирении в кухне, даже не замечая меня.       Моя Незнакомка очевидно уставала от своих приступов; я же невольно уставал от того, что никак не мог ей помочь. Я снова был бесполезен.       Подойдя ближе, я предпринял несколько попыток с ней поговорить, но в ответ японка не произнесла ни слова, словно и вовсе меня не заметила. Поэтому, вскоре поняв, что сейчас моя подруга снова хочет побыть одной, я поднял на руки тоже проснувшуюся Нэко и ушел вместе с ней ночевать в зал: из него было ближе к любой из комнат, в которых могла спрятаться моя Незнакомка.       Почему-то вымотанный, я не заметил, как задремал и проснулся только тогда, когда на кухне послышались шаги. Нэко, лежавшая возле меня на диване и теперь тоже заметив включившийся на кухне свет, лениво повернула голову в сторону стеклянной двери. Теперь мы с ней лежали и зачем-то прислушивались, надеясь наконец заметить за стеклом хотя бы тень моей подруги. Но она не приходила.       Пройдя в гардеробную через коридор между ней и кухней, моя Незнакомка наконец вышла из другой комнаты. Я заметил, как она, стоя в гардеробной, из которой теперь лился неестественно желтоватый свет, убрала в хвост свои волосы и застегнула на себе рубашку.       Нэко, спрыгнув с дивана и подойдя к ногам моей подруги, устроилась рядом с ней на полу, и мне это показалось удивительным: рядом с японкой даже коты проявляли по-настоящему собачью преданность.             — Куда-то собираешься? — зацепившись взглядом за часы с надписью «5:26», спросил я, когда брюнетка наконец поправила свой никак не ложившийся ровно воротник легкой рубашки.             — Еще не решила, но ты за мной не иди, — попросила моя подруга. — Я потом тебе скажу, где я, когда захочу тебя увидеть. Может, прогуляюсь рядом с закрытыми магазинами. Там много зелени и только что закончился дождь. Ты пойми, я не могу сидеть дома, когда на улице происходит «такое».       Она ушла, не спросив, действительно ли я приду за ней, если будет необходимость, потому что знала ответ и без меня. А я так и не понял, что же «такое» сейчас происходило на улице.       День без моей Незнакомки оказался до жути пустым. Я старался держать свое обещание и не искать ее, хоть и порывался это сделать. Нэко тоже весь день лежала на кровати моей подруги, ведь пока японка отсутствовала, кошке словно было не за кем ходить по пятам. Они признавали друг друга, потому что были похожи, словно отражения. А я был тем самым зеркалом, которое их связывало.       Но брюнетка мне так и не написала. Поэтому я все же не сдержал свое обещание и нашел ее сам вечером того же дня, сидящую в одиночестве на скамейке возле обрыва в парке. Она смотрела на лесную гладь, смешавшуюся с облаками и наплывающим, как молоко, вечерним туманом, слушала музыку в своих больших темных наушниках и даже не замечала меня.             — Ты в порядке? — первым делом, подойдя к ней, спросил я. В ответ она невольно посмотрела на меня так, словно до этого ей было лучше, и, отвернувшись, промолчала.       Она сидела, с ногами забравшись на деревянную скамейку, закинув снятую с себя рубашку на спинку, а также достав из сумки книгу и упаковку вишневого сока. Теперь все это лежало рядом, словно японка даже не допускала мысль о том, что кто-то мог захотеть к ней подсесть.             — Место еще есть, если что, — развевая мои сомнения, напомнила моя подруга, по-прежнему не снимая свои наушники, и тогда я действительно заметил небольшой край скамейки возле ее ног.       Я промолчал, прекрасно зная, что брюнетка меня не услышит, и тогда она снова заговорила словно сама с собой, прикрыв глаза и подставив лицо навстречу слегка разыгравшемуся в горах прохладному ветру:             — Если человек захочет, чтобы его запомнили, то просто исчезнет, не объяснив причины. И тогда ты будешь помнить его веч-но.       И вдруг я понял, что даже ее сегодняшний побег был связан с нежеланием обсуждать прошедшую ночь.       Единственное, что удалось мне чуть позже, было покормить свою подругу впервые за весь день. Уйдя в пол шестого и, вполне вероятно, не съев ничего, даже свою упаковку вишневого сока, она все равно сидела в своих больших наушниках и ковыряла еду палочками, рассматривая ее как какую-то необходимость.       Я сидел напротив, но моя Незнакомка даже не поднимала на меня глаза. Упорно избегая моего взволнованного чужим состоянием взгляда, она молча ковыряла еду, пока в пустом кафе возле окна на деревянном столе лежала ее ручка и блокнот, а за окном бушевало море. Бело-серые, переполненные пеной волны разбивались о небольшие прибрежные камни, и некоторые соленые брызги даже долетали до нас.       Где-то вдали уже штормило, и моя подруга смотрела в эту даль так долго и упорно, словно находилась сейчас не со мной, а там. И, честно говоря, она всегда была не «здесь», а «где-то»: «где-то» очень глубоко в себе.