18 • Испачканная в слезах пижама на снегу

      Чуть больше, чем через полгода, я понял, что все еще не знал о своей подруге, по большому счету, ничего. Моя Незнакомка рассказывала истории, много историй, но каждая из них была поверхностна и на самом деле не приближала меня к ней ни на шаг.       И пока она продолжала без всяких запретов потрошить мою душу, я понимал, что знаю о ней сейчас не намного больше, чем знал еще тогда, летом, в самом начале нашего знакомства.       Передо мной стоял ноутбук со статьей, где мелькало знакомое имя, и меня почти выворачивало: настолько сильно хотелось наконец узнать о японке больше. И теперь эта случайно попавшаяся мне в интернете после возвращения в Париж статья была чистой провокацией.       Брюнетки снова не было дома. Этой поздней ночью она снова где-то пропадала, а я больше не мог ждать ее на лестнице внутри подъезда. Вместо этого я, словно собираясь совершить ужасное преступление, гипнотизировал ссылку на статью и думал о том, что это было бы справедливо.       После всех исчезновений моей «бродячей кошки» я даже больше не был уверен, чувствовала ли она вину за то, что выворачивала мою душу наизнанку. Мои чувства к ней, какими бы они не были, являлись ее лучшей наградой за представление, которому я был единственным свидетелем. Но где-то внутри я все равно догадывался, что платил за этот лимитированный фильм слишком дорого.       И я знал, что это легко объяснялось: моей Незнакомке было больно, но никто не понимал насколько. То, чего она хотела от меня, было не вежливое слово «понимаю»; она хотела, чтобы мне было больно так же, как и ей. И она делала для этого все возможное, а я зачем-то ей позволял.       Она разбирала меня по частям, словно игрушку, и почти плакала, потому что знала, что после, вытащив из меня все шестиренки и поменяв даже самые незначительные детали, никогда не сможет собрать меня воедино обратно. Она была похожа на ребенка, который не мог сохранить свою единственную ценность, а я знал, что все равно готов был отдать ей ключи от квартиры, свое тело и свои мысли — в общем, все, что у меня было на данный момент.       Но вместо принятия этих подарков, японка задавала вопросы, похожие на «что напоминает тебе обо мне?». Она заставляла меня думать об этом, словно хотела, чтобы однажды (когда ее уже по каким-то причинам не будет рядом со мной), я все равно видел ее в деталях. Чтобы, замечая на улице кем-то забытую пачку сигарет, я думал о том, сколько еще в ней осталось «никотиновых оберток», ведь она всегда выкидывала на половину пустые пачки: пыталась показать, что ее уже сформировавшаяся зависимость ничего не значит. Чтобы когда в баре снова раздавали ярко-красные коктейльные вишни, я вспоминал, что они, эти «ненастоящие» ягоды, были ее любимыми. Чтобы я видел ее в растянутых у горла темных водолазках, кожаных куртках, в таком ненавистном для нее кофе со льдом. Чтобы даже в случае ее смерти, ее призрак продолжал мерещиться мне везде.       И я не выдержал. «Кликнув» зажатой в ладони мышкой на статью, я невольно выпрямился на стуле за столом в кухне, наблюдая за тем, как загружается видео. Догадываясь, что совершаю что-то неправильное в отношении совей подруги, через несколько секунд загрузки я уже порывался закрыть статью, но внезапно она загрузилась, и я замер, не в силах пошевелиться.       На видео было одно из последних интервью моей Незнакомки. Я понял это вовсе не по дате в углу экрана, нет; я понял это по одному взгляду на свою подругу, которая стояла, окруженная журналистами, словно отбившаяся от своего прайда молодая львица — гиенами.       Они не спрашивали японку вопросы, которые сразу приходили глядя на нее мне: хорошо ли она чувствует себя последние несколько месяцев, не забывает ли про еду или сон. Они не хотели это слышать — то ли потому, что ее ответ был предсказуемо печальным, то ли потому, что такое интервью никогда не привело бы к сенсации. Поэтому они спрашивали ее о том, в каких отношениях она с каким-то продюсером, которого на момент записи видео в этой статье подозревали в связях с актрисами, получает ли она роли через постель и выбрала ли эту индустрию только из-за своего «красивого личика».       Да, последними интервью брюнетки стали «допросы», которые устраивали ей журналисты, пытаясь скандалом заработать себе побольше денег. Но моя Незнакомка, уже заметно вымотанная такими вопросами, по-прежнему держалась холодно и отстраненно, и отвечала так, словно ее заставили:             — Знала ли я про него и мою коллегу? Нет, никогда этого не замечала.             — Спала ли я с ним сама? Нет, такого не было.             — Что он для меня значил? Не большее, чем просто коллега. Мы познакомились на съемочной площадке, на ней же и расстались.       Ее «расстались», за неимением любых других необходимых доказательств, восприняли как оговорку по Фрейду и превратили в сенсацию. «Молодая актриса, безответно влюбленная в своего продюсера», «Очередная старлетка, пытавшаяся украсть роль у тех, кто ее заслужил», «Японка-золотоискательница в Париже» — статьи кишели подобными заголовками настолько сильно, что о них, даже не вдаваясь специально в подробности, знал даже не интересовавшийся этим в свое время я. Я просто даже не догадывался, что весь этот шум был о ней.       Люди углублялись в эту тему, у дела вдруг находились «доказательства», новые подробности и даже жертвы. И вот, спустя пару статей и разбирательств в комментариях, моя милая Незнакомка больше не была талантливой молодой актрисой. Теперь ее считали алчной карьеристкой, готовой пройтись ради целей не только по головам, но и по рукам продюсеров.       На этом моменте я не смог смотреть видео дальше: мне стало мерзко от того, что о ней говорили, и я закрыл статью, даже близко не представляя, как все эти сплетни смогла пережить она.             — Не верь всему, что они обо мне пишут, — спокойно произнесла моя подруга, а я, задумавшись, даже не заметил, как она внезапно оказалась за моей спиной.       «Наверное, зашла домой и услышала, что я смотрю видео», — невольно догадался я сразу же. — «Бесполезно отрицать очевидное, ведь не известно, как долго она уже здесь стоит».             — Даже не собирался, — наконец произнес я с такой уверенностью, что в конце моего предложения стало очень пусто без слова «клянусь». А она только усмехнулась и промолчала, словно я не был для нее первым, кто так реагировал.       Я чувствовал себя абсолютным идиотом. Конечно, я наконец узнал о брюнетке чуть больше, но вряд ли весь этот мусор был тем, что я хотел о ней узнать. Я не верил ни единому слову журналистов и знал, что моя Незнакомка не выглядела бы так измученно, если бы врала хоть в одной фразе. А потом случайно вспоминал, что врать японка умела даже лучше, чем дышать.       И все же мне хотелось извиниться. Надеясь получить прощение и объясниться, я поднялся из-за стола и направился в комнату, где скрылась моя подруга. Остановившись у раньше никогда не закрываемой двери, я медленно нажал на ручку и вдруг понял, что дверь не поддается. Появившаяся откуда-то Нэко тоже остановилась рядом и словно с удивлением посмотрела на меня.             — Слушай… — обратился я к японке через дверь. — Я действительно не верю ни слову из этой статьи. И я не хотел ее открывать… Просто хотел узнать тебя лучше.       Но в ответ мне адресовывалась лишь тишина. И я вдруг понял, что сойду с ума раньше, чем смогу понять, что моя подруга для меня значит.       Так проходили дни, но японка по-прежнему не выходила из своей комнаты. Я не знал, что она там делала. Судя по зашторенным окнам, которые были видны с улицы, я мог предположить, что скорее всего она спала. Судя по шуму, который я слышал на днях из-за ее двери, и слезам, ей не было дела ни до меня, и ни до кого-либо еще, пока она снова не вернет себе «себя» (а причиной ее срыва на этот раз, к сожалению, наверняка был я). Ночник горел из-под чужой двери сутки напролет, и ночные шторы создавали ночь даже из самого солнечного на улице зимнего дня. А моя Незнакомка все была в своей комнате, наверняка сидела, обхватив голову руками, и снова плакала или крушила все, что попадалось ей под руку. Или всех.       Через несколько дней она вышла из своего «укрытия». Это случилось, когда я был уже дома, а не на работе. Стоя на крыльце возле моего дома, она курила и, привлекая к себе внимание любопытных прохожих своей слишком легкой для зимы одеждой, улыбалась, цепляясь свободной от сигареты рукой за перила. На ней была только моя большая черная футболка, спортивные штаны и домашние тапочки.             — Привет, — сказала она, стоя на снегу в домашней одежде и обращаясь ко мне спустя неделю полного отсутствия в моей жизни. — Есть планы на сегодня?       Почему-то, несмотря на терпеливое ожидание и понимание чужих чувств, ее спокойствие и безразличие к собственному здоровью меня сейчас разозлило. Я сжал сильнее в руке пакет с продуктами, только что купленный в магазине для наступающего сегодня ночью Нового года, и прошел мимо, словно не заметил ее. Тогда темно-вишневый взгляд японки снова стал уставшим и пустым, как у наказанного молчанием родителей ребенка.