26 • Склонность к разрушению

      Мы вернулись во Францию, но, заболев в дороге, я едва ли понимал, где нахожусь.       Я слышал, как двери в комнатах не закрывались и скрипели, застревая на полпути, словно сталкивались с чем-то невидимым и неощутимым, но громоздким, и не могли двигаться дальше. Стены же и вовсе переставали быть стенами в том понимании, в котором их знал я: они внезапно становились тонкими и превращались в стенки той самой картонной коробки, в которую каждую ночь словно пыталась поместиться моя Незнакомка.       Меня трясло. Дрожь задевала каждый нерв в моем теле, и это был холод, от которого немели пальцы. Я сжимал зубы, пытаясь сосредоточиться, потому что приятный голос рядом шептал виноватое «Черт возьми, да ты же горишь», но вместо решения проблемы в голову лезли только полусумасшедшие мысли о том, как остаться без рук. В какой-то момент я даже почувствовал, что рассматриваю их слишком серьезно: хотелось сделать все, что угодно, лишь бы это противное жжение и онемевание прекратилось навсегда.       Японка же стояла у моей постели как у постели человека, которого вот-вот должны были спрятать в темный ящик под землей, и тихо глотала редкие слезы. Иногда с трудом открывая глаза, я не понимал, что это значит, не понимал, чем обязан таким странным вниманием, но сил спросить не находилось, потому что их просто не было.       К концу следующего дня я наконец смог подняться с постели. На лбу по-прежнему лежала оставленная брюнеткой еще недавно смоченная холодной водой марлевая повязка, рядом находились таблетки жаропонижающего и стакан воды. Жара больше не было, как и моей Незнакомки — во всем доме больше не оставалось ни следа ее присутствия, словно вся наша встреча, от начала и до самого конца, была не большим, чем моим больным бредом. И я догадывался, что такие, как она, не существуют в природе, но держал в руке понемногу высыхающую марлю и верил в то, что она здесь была. Иначе как еще можно было объяснить то, что теперь каждый уголок моей квартиры был пропитан тонким слоем тоски по прошлому, чувством вины и одиночеством.       Под ногами, пытаясь привести меня в чувства, терлась Нэко. По-прежнему едва соображая, я потащился в сторону кухни, прикидывая, как давно уже не ела наша кошка. Но вода в ее миске была свежая, еда — новая, и тут я вдруг понял: она оставила Нэко мне.       Надеясь, что ошибаюсь, я быстрым шагом вернулся в свою спальню, теперь понемногу понимая происходящее. Исчезнувшие вещи, оставленная кошка и никакой записки говорили о том, что японка не просто ушла: она исчезла, и больше собиралась возвращаться.       Я схватил телефон и набрал брюнетку на автомате, но знакомый рингтон раздался с другого конца моей постели, где лежал ее оставленный мобильник. Моя теория о чужом побеге становилась все более реальной.       Тогда, не дожидаясь «свободных часов» у Терапевта, я набрал его и, как только услышал мужской голос на том конце трубки, выпалил:             — Она исчезла.       В ответ мне раздалось лишь затянувшееся молчание, поэтому я, не выдержав, решил повторить:             — Вы слышали, что я сказал? Она ушла. Забрала все свои вещи, оставила мне нашу кошку, свой телефон и исчезла в неизвестном направлении.             — Я знаю, — наконец ответили мне. — Но не спешите винить в ее исчезновении себя. Она ушла из-за чувства вины, чтобы больше Вам не мешать. А еще потому, что ее ищет полиция.             — О чем Вы вообще говорите…       Чужие слова доходили до меня с трудом, и дело было вовсе не в том, что это был мой первый день на ногах и без затуманенного сознания после болезни. Просто Терапевт нес абсолютный бред, и с каждым чужим словом я начинал злиться все сильнее. Но мужчина тем временем продолжал:             — Эймс Моро, послушайте меня, пожалуйста, внимательно. Вы наверняка знаете о серии убийств молодых актрис и иногда продюсеров. Так вот ко мне сегодня утром пришли полицейские, и они подозревают в этих убийствах ее.             — Чушь собачья, — выругался я сквозь сжатые зубы. — Всем известно, что это были несчастные случаи. К тому же, Вы ее терапевт. Разве Вы не должны понимать, что она на такое не способна?             — Я говорю Вам это именно как ее лечащий врач. Скорее всего Ваша подруга находила своих жертв в клубе «Tonight», поэтому и приходила туда столько лет. И тогда у полиции появилась теория, что убийца — неудавшийся актер, поэтому все его жертвы как-то связаны с этой темой и клубом «Tonight» — или были связаны в прошлом.             — Это были несчастные случаи, — настаивал на своем я. — В новостях…             — В новостях не хотели вызывать панику. С каждым разом в «самоубийствах» становилось все больше от убийств и жестокости. Эймс, послушайте, эти люди не погибли, они были убиты, и на данный момент все зацепки ведут к Вашей подруге.             — Но у нее ведь даже нет мотива…             — Она убивала не из выгоды, а на уровне чувств. Почти все ее жертвы — девушки-актрисы, у которых начались проблемы в карьере. Таким образом она словно убивала и наказывала себя, заставляя жить и помнить об убийствах «себе подобных». Но иногда она также убивала мужчин — чаще всего журналистов, которые повлияли на появление проблем у актрис. И, как я и сказал, чем дальше, тем более жестокими становились ее убийства. Просто потому что она больше не могла сдерживать ненависть к самой себе.       Я молчал, бессмысленно уставившись в стену, пока в голове все мешалось в беспорядочный хаос. А на конце провода тем временем продолжали:             — Скоро к Вам придут из полиции, Эймс, будьте к этому морально готовы. Как я понял, на данный момент все их зацепки на пути к нашей общей знакомой обрываются на Вас. Постарайтесь не поддаваться эмоциям, сотрудничать со следствием и подумайте лучше о себе, если не хотите случайно стать соучастником. В конце концов, после стольких жертв Вашей подруге уже ничего не поможет. Ведь у нее всегда была эта склонность к разрушению.