Глава 25. Ультиматум

Ермышов врывается в кабинет главврача, запыхавшийся, с глазами, размером по пять копеек. – Вествуд, ты не поверишь! Только что видел твоего волчонка! Адамс отрывается от бумаг, на лице – усталое ожидание нового подвига. – Ох…Что она на этот раз? Опять твои харчи с холодильника ворует, хох? – чуть ухмылялся он, откусывая бутерброд. –Хуже! Шнурок твой в город бегает! Я вышел покурить и смотрю как Алиса пролезает через прутья, прям как кошка! Довольная такая, глазками хлопает, с городской прогулки возвращается! Адамс побледнел, затем побагровел. Он вскочил с кресла, и чай, которым он только что собирался запить бутерброд, пошёл не в то горло. Он начал давиться, хрипеть и яростно кашлять, тыча пальцем в сторону окна, за которым виднелся тот самый забор.– Она…КхА! ЧТО?! – наконец выдохнул он, стуча себя по груди. Его голос сорвался на крик. – В ГОРОД?! КХА! Как давно это происходит?! – Да мне откуда знать! Но видно не в первой она это вытворяет. Просто так уверенно и быстро она, гадость, просочилась! И знаешь, что сделала, прежде чем назад шмыгнуть? – Андрей делает драматическую паузу. – К кусту подошла и… ну и пометила его. СТОЯ! Как мужик!!! Я в шоке! Она и так умеет!!? Это ты её научил, ПРИЗНАВАЙСЯ?! Я клянусь, я от сего зрелища чуть сигаретой не поперхнулся! А потом вздыблила ногами землю. Полосы остались! Потом ЮРК! И в дверь запасного выхода, через которую у нас весь персонал курить ходит. Адамс медленно поднимается, его лицо из бледного становится розоватым. Он не кричит. Его голос полон тихой, ледяной стали, на которую постепенно наматывается будущее бешенство. – В… город шатается, значит… – говорит он отчётливо, отчеканивая каждое слово, словно кузнец – Во-первых, как она, бл…, ПРОШМЫГИВАЕТ?! Во-вторых, КАК ДАВНО?! В-третьих… – он с силой бьёт кулаком по столу, отчего подпрыгивает вся утварь, ложка звенит об стакан, голос срывается на крик. – КАКОГО ХУЯ ОХРАНА СИДИТ БЕЗ ДЕЛА И НЕ СМОТРИТ В КАМЕРЫ?! ЗА ЧТО ИМ ЗАРПЛАТУ ПЛАТЯТ, МАТЬ ТВОЮ?! ЗА КРАСИВЫЕ ГЛАЗКИ!!? НЕЛЬЗЯ ЖЕ ТАК!!! Он начинает метаться по кабинету, сгребая руками волосы. – Её же… Её же там обидеть могут! Избить! Сбить машина! Спровоцировать! И не дай Бог… – он не может даже договорить, сглотнув ком в горле – …ИЗНАСИЛОВАТЬ! А я тут сидел, в своих бумажках ковырялся, и БЛЯТЬ НИХРЕНА НЕ ВЕДАЛ!! ПОТОМУ ЧТО ОХРАННИКИ ЖОПЫ ПРОСИЖИВАЛИ, А НЕ НА КАМЕРЫ СМОТРЕЛИ!! Он тяжело дышит, облокачиваясь о стену. Весь его профессионализм, всё терпение испарились, оставив лишь голый, не скрытый страх за Алису. Андрей, видя такую реакцию, перестаёт ухмыляться и выходит вперёд, пытаясь успокоить друга. –Так, спокойно, Вест. Не кричи, а то мне уж страшно стало, хех…Сейчас не время истерить. Иди лучше, на охрану покричи. Действуй… Давай, имеешь полное право, как главврач. А то иш ты, распоясались. – Действовать… – Адамс оборачивается, и в его глазах уже не паника, а холодная решимость. – Точно. Действовать. Пойду поговорю с охраной. А потом… потом мы решим, что делать с этим забором. И с той дверью. Адамс не пошёл, он помчался. Его шаги гулко отдавались по пустому коридору, сметая на своём пути растерянные взгляды медсестёр и пациентов, а его халат, развивался по воздуху словно праведное знамя. Дверь в пост охраны он не открыл, а буквально выбил её, чуть ли не пнув, от чего створка с грохотом ударилась об ограничитель. Он вступил в темноте пространство, его лицо освятили мониторы. Два охранника, один – седовласый Павел Петрович, читавший газету, и второй – молодой Коля, уткнувшийся в телефон, вздрогнули и вскочили с мест. – Адамс Викторович? Что случилось? – начал Павел Петрович, но тут же замолк, увидев суровое лицо доктора. В потёмках оно чуть отдавало багровым, зато в глазах , даже через линзы очков, уже во всю горел обжигающий праведный огонь. Адамс упёрся руками в стол, наклонившись вперёд, и его голос, тихий и шипящий, был страшнее любого крика.– Объясните мне…– начал он – за что вам платят деньги? За то, чтобы свои газетëнки читать? – Он ткнул пальцем в кроссворды Павла Петровича. – Или за то, чтобы в «танчики» резаться?! – Его взгляд резко перешёл на Колю, ( в тот момент, ему показалось, что будто вот вот из его глаз выстрелят лазеры). Он сразу же инстинктивно спрятал телефон за спину, но звук выстрелов, его предательски подставлял. – Доктор, в чём дело? – попытался взять ситуацию в руки Павел Петрович. – ДЕЛО?! – Адамс не выдержал и всё-таки взревел, отчего оба охранника непроизвольно дёрнулись. – Дело в том, что моя пациентка, девушка с психической травмой, а именно с синдромом дикого ребёнка, которую вы обязаны охранять, вот уже кто знает сколько времени и дней СВОБОДНО ШАРАХАЕТСЯ ПО ГОРОДУ!!! Он с силой ударил ладонью по столу. – Она через забор пролезает! На улицу! Где машины! Где люди! Где Бог знает что! А вы… ВЫ ЗДЕСЬ СИДИТЕ! И НИЧЕГО НЕ ВИДИТЕ! ВЫ ПОНИМАЕТЕ, ЧТО С НЕЙ МОГЛО ПРОИЗОЙТИ? ЧТО МОГЛО СЛУЧИТЬСЯ, ПОКА ВЫ ТУТ СВОИ ЖОПЫ ЗА ДАРМА ГРЕЛИ?!! ААА!? Молодой охранник побледнел, осев на стул и опустив взгляд. Но старый и потрёпанный жизнью Павел попытался сохранить достоинство, начавшись оправдываться. –Доктор, мы не могли… –НЕ МОГЛИ?! – Адамс перебил его ором, затем его голос снова стал опасным шёпотом. Он подошла почти вплотную к лысеющему мужику, не отрывая глаз – У вас восемь камер смотрят на тот забор и на запасные выходы. ВОСЕМЬ. Или они все одновременно «забарахлили»? Или вы просто НЕ СМОТРИТЕ? Так что, мужики? – Он окинул их ледяным взглядом. – Вы безответственные идиоты или просто слепые? В комнате повисла тягостная тишина. Петрович опустил голову, понимая, что отмазаться не получится. – С сегодняшнего дня, – продолжил Адамс, отстраняясь – Если я ещё хоть раз увижу её за пределами территории, или если узнаю, что вы проёбываете её на камерах… я лично пойду к директору и добьюсь вашего увольнения. За нарушение трудовой дисциплины. И за предательство по отношению к тем, кого вы должны защищать. Всё ясно? Не дожидаясь ответа, он развернулся и вышел, оставив за собой гробовую тишину и двух совершенно протрезвевших от страха и стыда мужчин. Он шёл обратно по коридору, всё ещё дрожа от адреналина. Потом он пошёл ругать персонал. Его терпение, долгое и стратегическое, лопнуло окончательно. Он мирился с тем, что Алиса шмыгала в прачечную, как призрак. Он сквозь пальцы смотрел на её налёты на пищеблок. Но на улицу, через дверь запасного выхода, которая находится, мать его, в другом отделении, куда ей доступ должен быть категорически закрыт?! Нет. Это был уже системный сбой. Это была не шалость дикарки, а коллективный провал всего персонала. Его вина. Вина за то, что он разбаловал их. Он собрал весь дежурный персонал их крыла в ординаторской. Не попросил, а приказал явиться. Когда все, перешёптываясь, вошли, он скомандовал. – Всем живо построиться. И они, застигнутые врасплох командным тоном, послушно выстроились в линию, как провинившиеся школьники или новобранцы. Такого Адамса они ещё никогда не видели. Он то кричал срывающимся голосом, то говорил низко, хрипло, с невероятной, давящей интенсивностью. Его лицо покраснело, а глаза обводили каждого по очереди, заставляя отводить взгляд. – Кто из вас, – его голос был тихим, но резал стеклом, – сегодня в последние два часа пропустил через этот пост мою пациентку, Алису? Все переглянулись. Молчание было красноречивее любого ответа. – Так, – Адамс медленно прошёлся взглядом по каждому лицу. – Значит, никто. Интересно… Потому что она, по словам свидетеля, только что вернулась с УЛИЦЫ через вашу запасную дверь. Ту самую, что в конце коридора ДРУГОГО ОТДЕЛЕНИЯ, МАТЬ ВАШУ! Один из санитаров, рослый парень, попытался возразить – Доктор, да мы её и в глаза там не видели! Может, вам показалось? Адамс повернулся к нему. Он не повысил голос, но каждое его слово падало, как молоток. –Мне? Показалось? – он сделал шаг вперёд. – Хорошо. Давайте представим, что мне не показалось. Давайте представим, что она, моя психически нестабильная подопечная, которую я месяцами пытаюсь социализировать и вернуть в подобие нормальности, вышла на улицу. А там её сбила машина. Или её забрала полиция как наркоманку. Или её изнасиловали в узком переулке. – Он сделал паузу, давая каждому представить эту картину. – Как вы думаете, кто будет отвечать? Я? Как ЕЁ ЛЕЧАЩИЙ ВРАЧ, который доверил её безопасность вам? Или ВЫ, – его голос наконец сорвался на рык, – которые проёбывают пациентов, потому что им ЛЕНЬ лишний раз логично подумать или ОТОРВАТЬ ЖОПУ ОТ СТУЛА, ЧТОБЫ ВЫЙТИ В КОРИДОР И ПОСМОТРЕТЬ?! ВЫ ХОТИТЕ, ЧТОБ Я ТУТ ОТ НЕРВОВ ПОСИДЕЛ!? – Объясните мне, – начал он. Его слова падали из под его усов, как удары хлыста – Почему вы не выполняете до жути простую, мать вашу, задачу?! В комнате стояла гробовая тишина. – Как вы умудряетесь прошляпать и пропускать Алису в другие отделения, когда я вам строго-настрого приказывал следить за ней?! В итоге получается, что вы нихрена не следили!?! Так что ли!? Один из молодых медбратов, Артём, попытался защититься, выдавив. –Док, мы следили. Правда. Я лично сидел на посту и уходил только по нужде, но быстро возвращался… Он не успел договорить. Адамс сделал два резких шага вперёд, встав к нему почти вплотную. Он не повысил голос, но от его шёпота стало ещё страшнее. –Ты сейчас серьёзно оправдываешься тем, что у тебя есть мочевой пузырь? – спросил он ледяным тоном. – У тебя была ОДНА ЗАДАЧА! ОДНА! – он повернулся ко всем, его голос снова набрал громкость. – Следить за дикой пациенткой и не давать ей уходить с первого и второго этажа нашего отделения! Этого крыла! А она… – он с силой ткнул пальцем в сторону окна, – на улице шляется, потому что вы клювом щёлкаете и несёте враньё про «тщательную слежку»! Да если бы ты и пошёл в туалет, то ты не слепой!! Видишь, Алисы нет! Надо посмотреть где она!! Если нет нигде, то доложить мне, а не сидеть и сопли жевать!!! – Ну доктор.. Она же юркая, не всегда заметить её можно…– пыталась оправдаться хоть как-то медсестра, тихо мямля. Вествуд быстро заткнул еë – Никаких оправданий! Как можно не заметить дикого подростка, с невооружённым девиантным поведением!!? Она, мать вашу, до сих пор на четвереньках бегает!! Затем он прошёлся взглядом по каждому лицу, осознав одну важную «мелочь» – И кстати… Не может быть чтобы никто из персонала не видел Алису на внешней территории центра!! Такого быть просто не может!! Почему мне никто не доложил, а!!!? Или что, она внезапно становиться человеком невидимкой?! ( многие из толпы видели Алису во внешнем дворе и ни раз, когда она просто гуляла или валялась на траве. Но никто из них и вправду не замечал, как она сбегала. Они не стали оправдываться, мол, думали сбежать она сама не сможет (не додумается), значит доктор сам её выпустил. А раз он выпустил, то и докладывать ему не надо.) Не дождавшись ответа, он прошёлся перед шеренгой притихших сотрудников с опущенными головами. – С сегодняшнего дня, если я замечу её там, где ей быть не положено, или если она снова сбежит на улицу, увольнения и выговор будут не «возможны». Они будут гарантированы. Для всех, кто был в эту смену. Понятно? Он не стал ждать ответа. Он дал своей ярости осесть в воздухе, как тяжёлому туману, развернулся и вышел, оставив их стоять в гнетущем молчании, под грузом стыда и осознания, что ласковая снисходительность доктора Вествуда закончилась. Началась война за безопасность его волчонка, и он больше не собирался никому потакать, пока работа не будет выполнена строго по регламенту. Бедные студенты-практиканты, которые в этот момент скромно пили чай в углу ординаторской, буквально вжались в стол и стены. Их глаза были круглыми от ужаса. Они-то слышали от Ермышова и здесь работающих людей, что доктор Вествуд это тот самый «добренький главврач», который может и шутки позволить, и на ошибку новичка с пониманием взглянуть. А теперь они наблюдали, как этот самый «добренький» главврач, с багровым лицом полководца перед решающей битвой, методично разносит в пух и прах опытных медбратьев и санитаров. Один из студентов неудачно сглотнул, и звук показался ему оглушительно громким. А те практикантки, которые не раз замечали Алису во дворе, тихо молились Господу, чтобы он на них не накинулся. И где-то в середине всего этого муштрования, пришла Соня. Она застыла на пороге, с упакованным сендвичем из столовой в руке, её улыбка растаяла, сменившись растерянностью. Она прекрасно видела спину Адамса – напряжённую, как тетива, и также прекрасно слышала его голос, жёсткий и незнакомый. Она метнула взгляд на испуганных студентов, на виновато опущенные головы персонала, и её сердце упало. Она не знала, что делать. Вмешаться? Прервать? Спросить что происходит? Просто стоять и ждать? Уйти? Адамс, закончив свою гневную тираду, резко развернулся, чтобы выйти, и почти столкнулся с ней. Их взгляды встретились. В его глазах ещё бушевала ярость, но, увидев её, в них мелькнуло что-то ещё … Сильная усталость, страх и безмерное облегчение от того, что на пороге появился кто-то «свой и ответственный». Вествуд вздохнул, быстро шепнув – Соня, налей мне корвалол. У меня похоже давление поднялось. После чего его голос снова став обычным, но хриплым от напряжения. – Всем разойтись, – бросил он в сторону персонала, махнув рукой, уже не глядя на них. Он взял Соню под локоть и мягко, но настойчиво вывел её в коридор, оставив за спиной гробовую тишину и коллективное чувство вины. – Они не следили за Алисой. Они даже не заметили, что..– выдохнул он, едва дверь закрылась, и в этих словах был не просто гнев, а настоящая, всепоглощающая усталость. Кажись он сегодня наорался на все свои будущие года. – ….Она через запасной выход в другом крыле на улице шляется. Андрей видел. И Соня, наконец поняв масштаб проблемы, просто кивнула, сжимая его локоть в ответ и ведя, морально выжатого главврача по коридору в его кабинет.

***

Задворки учреждения, перерыв между процедурами. Две медсёстры, Светлана и Ирина, курят у стен. Светлана затягивается, выпуская бледную струйку дыма – Вот Вествуд дал нам просраться сегодня. Кошмар… Никогда его таким злым не видела. Прямо трясся весь. Ирина пожимает плечами, будто рассказывая очевидную вещь – Ну, конечно. Его “питомца”, за которую он головой отвечает, выпустили без ведома. Пф… Я бы на его месте тоже очко сжимала. Представляешь, если бы с ней что случилось? Света на это снисходительно усмехается – Ой, да ладно тебе, Светка… Слишком уж он очко сжал, раз такой скандал устроил. Тут, мне кажется, всё гораздо глубже…и грязнее.. Подруга насторожилась, слегка схмурив брови – Ой Свет, не начинай снова. Подруга еë не слушает и понижает голос, оглядываясь – А в том… Я пару дней назад видела, как наш главврач спешно вывел Алису из мужского туалета. Как-раз в сон час это было. Он весь нервный был, красный. А потом… потом ширинку свою застёгивал. Понимаешь, о чём я? – В её голосе кипит неприкрытый намёк и отвращение. Ирка отшатывается. Еë лицо выражает шок и недоверие – Ой, да ну, нет… Бред! Что ты несёшь? Нет-нет, не педо он. Он её с того света вытащил, он с ней как с… с дочерью! Все это видят. Мы же это уже обсуждали. Света качает головой, с видом матëрого знатока – Не бред… А вот мне недавно уборщица Марья расказывала. Говорит, в выходной утром пошла его кабинет мыть, так видит, что они вдвоём на диване спят. Чуть ли не под одним одеялом! Дикарка рядом с ним свернулась, и голова у неё прямо на груди у него! Нормально? Прям как чёртова парочка после секса! Ира решительно трясёт головой, отгоняя дурные мысли куда подальше – Нет, ну не может быть! Он же… он же почти святой. Ну, в том, хорошем смысле. Он её с того света вытащил, когда депрессия у неё была. Она ему как дочь, все видят это! – Она говорит это почти с отчаянием, пытаясь убедить не только Ирину, но и саму себя. Светлана чётко и, словно гадюка ядовито, отвечает– Святые в раю, а у нас тут земля грешная. И мужики… А Она ж как зверёк, как дитя малое! Мать твою… Она ж мыслить по-человечески не может! И он, такой весь из себя психолог, этим… этим пользуется! Тфу!! Ира быстро перебивает, находя новые аргументы – Ну вот. И я о том же! Алиса глупенькая, вот в туалеты мужские и ходит – ты сама видела, наверное? Она же не различает, где мужское, где женское! Может, доктор как раз застал её там, когда туалетом пользовался. Вывел и сам смутился от всей этой ситуации – вот и красный был, как рак! Ещё бы, не каждый день такое увидишь! А он потом и правда мог просто ширинку поправить, потому что от стресса забыл… Мы же сами, бывает, не помним, что пять минут назад делали… – справедливо подметила она. Света поджала губы, но не сдаётся – Ну, а спали они вместе? Под одним одеялом? Это как объяснишь? – Не под одним, не бреши. Только что говорила, что ЧУТЬ ЛИ не под одним! Света махнула рукой – Ну это я утрирую. Не важно. Ну, так как объяснишь? Ира говорит уверенно, вдохновляемая своей праведной версией – А кто её знает, какие у неё кошмары бывают? Она же из леса, у неё там одни ужасы в голове, после изымания со стаи! Вспомни, в прошлом у неё те ночные истерики были, она выла так, что все палаты просыпались. Он её только на руках и мог успокоить. Наверное, она ночью и прибежала к нему в панике, он её успокаивать стал ( или он, наоборот к себе её забрал) ... ну и так оба и уснули от усталости. Он же врач! Он на дежурстве спит часто в ординаторской или в кабинете, все знают. Подруга снова отвечает язвительно, пытаясь достучаться до наивной подруги. – Врач… Врач который спит с пациенткой в обнимку? В своём кабинете? И таскает её с собой в мужской туалет? Ты сама-то веришь в эту сказку? Он мужик, Свет. А с чего бы чужому мужику так нянчиться с почти взрослой девушкой!? Он не святой. Хватит его оправдывать. Повторяю. Хватит. – её рука грубо затушила сигарету Ира замолкает, смотря на Светку с вызовом. Её версия логична, человечна и не оставляет места грязи. Но она видит, что Ирина не убеждена. Та лишь скептически хмыкает – Ладно, защищай своего кумира. Только жизнь, она, милая, не сказка. Всё может быть. Всё. Света, помолчав, смотрит на тлеющий окурок, потом на подругу. Её голос теряет уверенность, в нём проскальзывает страх и сомнение. – И что делать-то собралась, Ир? Начальству доложить? Света сразу сникает, её пыл быстро угасает, сменяясь холодной прогматисностью – Доказательств нет… Слово против слова. Он главный врач, а мы кто? Скажет, что мы всё выдумали, потому что он нас отчитал, давече. И нас же с пинком и вышвырнет. –Ир.. Я же не специально, чтоб насорить ему, испортить жизнь и тд.. Сама знаешь, я переживаю за девочку, как человек и как женщина… Может я правда перегибаю.. Может в нём и правда взыграли отцовские чувства на старость лет. Дай Бог, чтоб всё так было. Но все карты играют против.. Ох.. Ира вздыхает и сама тушит бычок –А чё думать-то? Толку? Ф.. Ты ничего не знаешь, ровно так же как и я. Просто работать надо. И помалкивать, наверное. Как бы не вышло, что мы сами себе яму роем. Пошли, смена ещё не кончилась. – Ладно… – вздыхает Светлана, выбрасывая окурок. – Пока забудем. Но… – в её глазах снова вспыхивает искорка, – если что-то ещё такое будет… тогда будем смотреть… Они входят в здание, оставляя в воздухе витать не разрешённые, а лишь временно отложенные подозрения, Не зная, что их секретный разговор через открытое окно подслушала санитарка, подписывая какие-то мелкие документы в лазарете. Теперь и в еë разуме начало прорастать горькое зерно подозрения.

***

А тем временем Адамс, после разноса персонала и после того, как в кабинете выпил корвалола, предложенного Соней, пошли искать своё «несчастье» по всему центру. Они обшарили все этажи, заглядывая в каждую палату, подсобку и даже в шкафы. Стоило им на секунду задержаться, Соня тут же ловила на себе взгляд Адамса, полный немого вопроса: “Ну что, опять нет?” Они знали наверняка, что Алиса в здании – Ермышов же видел, как она вернулась. Но по мере их похождений по пустым коридорам, в их души начал закрадываться леденящий страх. – Может, во внутреннем дворе? – предположила Соня, уже без особой веры в голосе. –Или… – Адамс сглотнул, не решаясь договорить. Неужели их волчонок, этот мастер побегов, нашёл новую лазейку и снова шмыгнул в город? Его рука инстинктивно полезла в карман за телефоном, чтобы снова звонить охране. И в этот момент с криком подбежала запыхавшаяся медсестра: – Доктор Адамс! Доктор! Ох… Ваша… фух… пациентка… в бассейне плавает! Я пошла инвентарь подготовить для занятий, а тут гляжу, она там плескается! Довольная такая, как собачка плавает! На секунду воцарилась полная тишина. Адамс и Соня переглянулись, и на их измученных лицах медленно, как восход солнца, проступило выражение полнейшего, безмолвного облегчения, граничащего с истерикой. Они почти бегом помчались к бассейну. И да, там она была. Алиса, со свойственной ей практичностью, сбросила с себя всю мокрую и неудобную пижаму. Она валялась бесформенной кучей на мокром кафеле. Вся её верхняя часть тела была обнажена, и лишь на бёдрах красовались мужские боксеры. Она плавала не как человек, а как волк – мощными, короткими гребками передних и задних конечностей, её голова высоко поднята над водой, а всё тело работало в едином, стремительном, хоть слегка и в неуклюжем ритме. Она бороздила по неглубокой части бассейна, оставляя за собой энергичный след, фыркая и отряхиваясь, когда вода попадала в нос. Адамс опустился на корточки у края бассейна, схватившись за сердце в комичном жесте. –Вот же… – он выдохнул, и его плечи наконец расслабились. – Вот же чудовище… Мы тут с ума сходим, пол центра перевернули,чуть ли снова охрану на уши не поставили… А она… а она тут, видите ли, курорт устроила... Поганка. Соня, прислонившись к косяку, залилась счастливым, нервным смехом. –Собачьи… По-волчьи плавает! И боксеры не сняла! – сквозь смех выдавила она. – Спасибо хоть не голозадая плывëт…– ответил док. Увидев своего вожака, она радостно захрюкала и поплыла к нему, всем своим видом показывая: “Смотри, какое я классное место нашла!” Адамс смотрел, как Алиса, довольная своим открытием, приблизилась к бортику и в этот момент он чувствовал, как вся его ярость, страх и напряжение уходят, словно их смывает этой самой бассейной водой. Она была здесь. Она была жива, здорова и счастлива. Ныряла и плескалась. И в этот момент это было единственное, что имело значение. Он снял туфли и носки, подвернул брюки и сел на край, опустив свои многострадальные, протёртые до красноты от беготни в туфлях, ноги в прохладную воду. – Ох..ты ж.. Плыви сюда, девочка, плыви – сказал он своему несчастью, которое с восторгом подплыло к его коленкам и начало их кусать. – Бесстыжая…еще кусаться смеешь, хох..ужас… Я даже ругаться на тебя не буду, за то что ты здесь. Только, молю тебя, больше не исчезай. И Алиса, словно поняв, ткнулась мокрым лбом в его колено, оставляя на брюках мокрое пятно. Своеобразная плата за его терпение и за его новые, седые волосы. Вествуд поглаживает Алису по мокрой голове, пока она, тяжело дыша и фыркая, пытается снова ухватить зубами его коленку. –Медсестра, – обернулся он к стоявшей у входа, или Соня, неважно. Принесите сюда полотенце и… – он посмотрел на кучку мокрой одежды на полу, – и новый пижамный комплект. Пока Соня с медсестрой отправилась за вещами, Адамс терпеливо сидел на бортике, разговаривая с Алисой успокаивающим тоном, пытаясь уговорить её выйти. Наконец, соблазнившись обещанием угощения, она ловко закинула на бортик сначала руки, а потом и всё тело, вылезая из воды. И первое, что она сделала, оказавшись на твердой поверхности, это встала на все четыре конечности, напряглась всем телом и отряхнулась с оглушительной силой, как это делает мокрая собака. Миллиарды капель водяной пыли взметнулись в воздух, накрыв несчастного Адамса с головы до ног. Его рубашка и брюки мгновенно покрылись тёмными пятнами, а стёкла очков заляпались. Он зажмурился, сгорбившись под этим импровизированным душем, и несколько секунд просто сидел так, смиренно принимая свою участь. Потом он медленно, с театральным вздохом, снял очки и начал вытирать их краем своей мокрой рубашки. – Спасибо, – сухо сказал он своей подопечной, которая, довольная, уже тëрлась боком о его ногу, оставляя новые мокрые разводы. – Очень своевременный душ. Как раз вспотел, пока за тобой по всему центру гонялся. Соня, вернувшаяся к кульминации «отжима», сдержанно фыркнула, подавая ему большое махровое полотенце. –На, – сказала она, – вытритесь оба. Вы теперь как два мокрых пёсика хи хи. Адамс, всё ещё влажный, но уже не злой и не испуганный, укутал Алису в полотенце с головой и принялся энергично тереть еë с Соней в паре, пока она блаженно урчала и покусывала бахрому. Война за безопасность была временно приостановлена. Наступило время простых, бытовых забот – высушить, одеть и накормить своё мокрое, дикое, но бесконечно дорогое сокровище. Медсестра вернулась и молча протянула Соне аккуратно свернутый комплект сухой пижамы – штаны и свободную кофту. Адамс кивнул ей в знак благодарности, всё ещё занимаясь своим мокрым подопечным. – Ну, что, мокруша? – сказал он, разворачивая полотенце, в котором Алиса напоминала закутанного в кокон мотылька. – Пора становиться снова человеком. Или, по крайней мере, одетым существом. Он взял футболку и ловко, за долгие месяцы практики наловчившись, натянул еë на мокрую голову, пока Алиса неохотно ворчала и пыталась остановить рукав зубами. Она не слишком горела желанием снова одеваться. Штаны потребовали чуть больше усилий, но вскоре и они были на месте. Алиса, теперь уже сухая и одетая, стояла послушно, но её взгляд был устремлён обратно к воде, к своей новой, захватывающей игровой площадке. – О-о Не-не, не мечтать, – мягко, но твёрдо сказал Адамс, беря её за руку. – Сегодня водных процедур достаточно. Теперь идём пить чай. С мёдом, – добавил он, видя её недовольную гримасу. И, ведя за собой свою всё ещё немного пахнущую хлоркой волчицу, с влажными волосами, он наконец-то повёл её из бассейна. Стресс был позади, а впереди был вечер, которого он уже не мог дождаться – чашка горячего чая и тихое, хоть и временное, затишье в бесконечной буре, имя которой – Алиса.

***

Попивая чай на кушетке для гостей, в своём кабинете, Адамс был не живой ни мёртвый. Он лежал, откинув голову на спинку, с пустым взглядом, уставленным в потолок. Выжатый, как лимон, после этой эмоциональной карусели. Холодные пальцы грелись о чайную кружку. За окном уже темнело, а тёплая настольная лампа бросала успокаивающие тени. Соня, расположившись в кресле напротив, устало ухмылялась, молча попивая свой чай и с жалостью поглядывая на доктора. А Алиса, виновница всего этого бедлама, спокойно и невинно дремала на ковре, растянувшись в колбаску, будто и не устраивала сегодня гонки на выживание для всего персонала. Тушину комнаты, нарушаемая, только монотонным тиканьем часов, прервалось стуком в дверь. В кабинет, постучав для проформы, зашёл Ермышов. –О-у-у~.. – протянул он, окидывая взглядом уставшую картину. – Ну, я вижу, ты совсем вымотанный, дружище. Ужас… – говорил он с притворным, дружеским сочувствием –Сегодня из тебя всю кровь высосали. Ну, или ты её порастерял, выпленув с криком… хох. – Андрей… – Адамс не открывая глаз, произнёс слабым, но полным искренней угрозы голосом. Он мог бы его задушить, но его тело пока не давало ему этой возможности. – Помолчи, ради Бога… А то я тебя размажу, как комара по стенке. – Ладно, ладно, боюсь, боюсь, – скомандовал себе Ермышов, поднимая руки в шутливой защите. – Я уже знаю, какой ты в гневе… Так… – он присел на край стола, глядя на спящую Алису. – Вест.. не хочешь ли мне, всë же пожалуйста, признаться в том, как Алиса умудрилась мочиться стоя, как мужик? Ты её научил? Адамс, не меняя позы, лишь приоткрыл один глаз, чтобы бросить на друга выгнутую бровь. – А что, у тебя только этим голова и забита, а? – прохрипел он. – Завидуешь, что она в этом деле лучше тебя, хох? Андрей фыркнул, с такого унизительного подъëба, но больше не стал допытываться. Он понимал, что сегодня его друг исчерпал лимит на выяснение отношений и странные открытия. Он просто сидел рядом, составляя компанию в этом тихом, уставшем трио, охраняя их заслуженный покой.

***

С того дня, теперь все обходные пути для Алисы были надёжно перекрыты. Персонал, наученный горьким опытом, нёс вахту как на стратегическом объекте. Дежурные не отходили от своих постов ни на шаг, а если и возникала такая необходимость, происходила строгая смена: один уходил только тогда, когда другой уже занял его место. Но главным барьером стали двери запасного выхода. Адамс повесил на них обычные механические кодовые замки с крутящимися рядами цифр. Пароль был до смешного прост для любого человека – «3-2-1». Весь персонал знал его. Но откуда дикому ребёнку, не смыслящему в абстракции цифр, кодах и принципах работы замков, было отгадать такое? Вот именно, никак. ... .. . Я стою напротив дежурного санитара. Я недовольна. Хочу пройти на кухню, а эти людишки стоят вокруг дурацких дверей и охраняют его так, как будто там не просто проход, а драгоценные щенки всей стаи! Я пробовала просить, (но меня прогоняли), ждать и наблюдать, выбирать нужный момент для рывка “наружу”, но это ожидание оказалось слишком долгим и муторным. Но меня вырастили волки. Я охотилась и я зная, что такое ждать…Поэтому, я легла на диван в рекреации и стала смотреть телевизор, незаметно наблюдая за постом. В итоге, мои труды прошли даром. Сотрудники просто сидят на своих стульях и не отходят с места ни на шаг. Даже не дремлют.. Фрр! Ладно, раз мне не дают выйти через эти двери, я попробую поискать другие пути выхода. Тем более у меня есть еще парочку других выходов хехе. В конце концов, вход на лестничные проëмы мне всегда был открыт. Неловко спустившись по ступенькам, я завернула в темноту. Тут тоже есть железная дверь. И она тоже идëт во внешнюю территорию. Жаль, конечно, что путь мне в столовую закрыли. Изверги. Что я брать то буду? Ладно, с этим можно ещё смириться, поскольку у меня ещё остались пациенты и холодильник в ординаторской. Щас открою и выйду, Погуляю.. Ах~ территорию помечу.. Красота ~ Но мои надежды пошли крахом, когда я обнаружила, что дверь не только не открывается, но и на ней висит какая- то железная блямба. Я трясу ручку, упиралась в дверь всем телом, но тяжёлый болт снова не поддался. Поджав слезка засохшие губы, я понимаю, что именно эта железная штука запирает дверь. Глаза проходят по загадочным крутящимися колёсиками с символами. Они тихо щëлкают, когда я кручу металлические ряды. Я испробовала все свои манипуляции: крутила их своими ловкими пальцами; неистово дергала блямбу, пытаясь сорвать еë, повисая всём весом своего тела; и тщетно пыталась разгрызть, отчего зубы начинали. Но это не помогло. Тяжело и со злостью рыкнув, я отпрянула от холодного железа и пошла на второй, другой доступный мне лестничный пролёт, в другом конце коридора. Может там нет этой штучки. Это моя последняя надежда увидеть белый свет без окружных стен центра. Нырнув в потëмки второго проёма, мои и так, висящая на скромной ниточке, надежда о свободе, окончательно порвалась, увидев ровно такой же маленький, висячий кусок металла. Тфу! Чтоб вас собака драла!! – рычу я, снова пытаясь выдернуть железную блямбу из петли. На лязг металла и шорох пришла, проходившая по коридору, дежурная медсестра, Лидия Петровна, тучная женщина с лицом, на котором вечно прописалась усталость. Увидев дикарку, которая отчаянно дёргает замок, её глаза округлились от испуга, а потом сузились от праведного гнева. – Алиса! Ах ты, господи! – её голос, резкий и пронзительный, ударил в тишине лестничной клетки. – Опять за своё! Немедленно брось эту дверь! Быстро пошла отсюдова, кому сказала! –Указывала она пальцем вверх по ступеням, топнув ногой. Алиса, испуганная внезапной громкостью, сконфузилась и быстро отпрянула от двери, не до конца понимая причину, почему её прогоняют от обычной запертой двери? – А ну, марш! Поднимайся! Сию же минуту! –Повторила она, не подходя близко, зная, что Алиса в таком состоянии может довольно сильно лягнуть, но её интонация не оставляла места для неповиновения. Это был крик зверя, показывающего отступить от границы. Она замахала руками, будто прогоняла непослушного щенка от дорогой мебели. В следующую же секунду, дикарка, пятясь, быстро юркнула вверх по лестнице на всех четырёх, бросив на дверь и на медсестру последний обиженный взгляд. – И чтобы я тебя тут больше не видела! – ещё раз крикнула ей вдогонку Лидия Петровна и, тяжко вздохнув, потëрла виски. – Иди ты, Господи… Каждый день как на войне. Какая настырная, уже в первый день творит свои шашни. Ужас. Ещё не дай Бог сможет замок открыть и выбраться, тогда полетят наши головы.

***

Ладно, раз тогда все ходы мне закрыты, значит я поступлю по другому. Люди же всё заперли, верно? Никто другой бы это не сделал, они повесили замки. А Авам тут главный, вожак. Значит попрошу у него открыть мне дверь. Найдя его в ординаторской, я подбегаю и начинаю свой ритуал. Я скулю, жалобно и настойчиво, тычусь лбом в его руку, в его бок, пихаю его по направлению к окну, которое смотрит на забор. Мои пальцы слегка царапают стекло, оставляя жирные полосы. – Авам… – ворчу я, смешивая звуки – Авам… выф… выф… мффы… – Показываю я лапкой на улицу, за окно, туда, где ветер и простор для брождений. Потом поворачиваюсь к нему, смотрю прямо в глаза и издаю свой самый пронзительный, тоскливый вой, смешанный со скулежом – Вууууу!!.. Всё моё тело говорит ему “Видишь? Я гулять хочу. Гулять! Ты – главный, умный. Ты можешь убрать эти железные штуки. Сделай это для меня. Я очень хочу”. Я не требую, как требовала бы у слабого члена стаи. Я прошу у своего Вожака, используя весь свой ограниченный, но искренний словарь. И жду, понимая с его последним словом. Реакция Адамса была мгновенной и твёрдой, как кусок калëного железа. – Нет, Алиса. Нет– Его голос прозвучал ровно, спокойно, но с той неоспоримой интонацией Вожака, которая не терпит возражений. Он не оттолкнул её, но и не поддался на провокацию. Его большая рука легла ей на голову, не как ласка, а как тяжёлая, обездвиживающая печать. – Нельзя, Алиса. Всё. – Он смотрел ей прямо в глаза, его взгляд был непоколебим за очками. – Эта дверь закрыта. Ты не пойдёшь на улицу одна. Поняла? Нельзя. Он чëтко видел, как быстро её энтузиазм показ в глазах и сменился недоумением, а затем обидой. Она скулила уже тише, тычась носом в его ладонь, пытаясь упросить ещё раз, смягчить его. Но он знал, что малейшая слабина сейчас перечеркнёт все усилия по обеспечению её безопасности. Никакие её дикие мольбы не позволят Адамсу рискнуть еë жизнью. – Я сказал НЕТ. Всё это не обсуждается. – повторил он ещё раз, мягко, но неумолимо разворачивая её от окна и направляя обратно вглубь комнаты. – Иди, поиграй с мячом. Или поспи. Это был приговор. И Алиса, с поникшим «хвостом» и потухшим взглядом, наконец отступила, поняв на языке силы и авторитета, что еë просьба была проигнорирована. Пока проигнорирована… Я ушла расстроенная и села на ковëр рекреации. Сами глаза смотрят в телевизор, а сюжет не воспринимают… Он сказал Нет.. Что значит его нет? Почему мне нельзя выйти погулять? В чем проблема то? Я всегда гуляла, а тут раз. и всё теперь. Нечестно. Хорошо Значит, я буду выть. Если Вожак не понимает просьб, он должен услышать мой зов. Моë громкое, протестное требование. Тем же днëм, я устроилась в самом центре коридора первого этажа, вдохнула полной грудью и подняла голову. Первый звук был низким, протяжным стоном, полным обиды и тоски. Потом он нарастал, поднимаясь вверх по гамме, пока не превратился в высокий, пронзительный, леденящий душу волчий вой. Тот самый вой, что разрывал тишину дремучего леса, собирая стаю или предупреждая об опасности. Теперь он разрывал больничную тишину, наполняя её одним-единственным сообщением

– ВЫПУСТИТЕ !!!

Я вою у окна, обращаясь к бескрайнему миру, который вижу, но не могу достичь. Потом поворачиваюсь и вою в сторону кабинета Адамса, прямо в дверь кабинета, чтобы он знал, что я оспариваю его решение. И я показываю, что мне плохо без прогулок. Ну не могу я бродить в этих стерильных четырёх стенах!!! А внутренний дворик тоже ограждëн стенами здания! Это мой ультиматум. Я не отстану, а буду выть до тех пор, пока стены не задрожат, пока они не сдадуться, сжав уши. Я заставлю их выпустить меня. Или сойти с ума от этого звука.

***

Эффект дикого вопля не заставил себя ждать. В приёмном кабинете Адамса, пациент, и так нервничающий перед сеансом, вздрагивал и не мог сосредоточиться, когда по коридору прокатывалась леденящая душу, волчья трель. Адамс пытался сохранять профессионализм и продолжить сеанс, словно звериный вой – это незначительный фоновый шум, но его собственные нервы были натянуты, как струны. В палатах больные, нуждающиеся в покое, ворочались и звали медсестёр, жалуясь на кошмары и невозможность уснуть. – А-а-а.. Ради Бога, успокойте еë! У меня голова от её воплей болит! – Я не могу её заткнуть, как собаку. Я тоже терплю – отвечает санитарка. – Ага конечно, а звучит она как собака грр. Тихий гул недовольства довольно быстро нарастал. Персонал не мог работать. Разговоры с больными, заполнение документов, проведение процедур – всё это становилось невозможным на фоне регулярных концертов. Медсёстры перешёптывались, бросая на Адамса взгляды, полные немого укора: “Сделайте же что-нибудь!” Вскоре жалобы пошли лавиной. Сначала устные, от дежурных сестёр. Потом к Адамсу подошёл заведующий другим отделением, вежливый, но жёсткий по своему виду – Адамс Викторович, я конечно всë понимаю, но мои пациенты с сердечной недостаточностью и травмами…Вы сами понимаете… … Ситуация достигла точки кипения. Алиса, сама того не ведая, объявила войну не просто Адамсу, а всему укладу учреждения. И она её выигрывала, используя единственное, что у неё было – свой голос. Вествуд, конечно, пытался “заткнуть” Алису. Сначала властным окриком: Алиса, тихо! Потом физически, мягко, но настойчиво зажимая ей рот рукой, рискуя быть укушенным. Она на секунду замолкала, задыхаясь, а когда он отпускал, вой возобновлялся с новой силой, уже с новыми, более яркими нотками ярости и обиды. Он пробовал дёргать её за ухо, как непослушного щенка, но она только огрызалась, а её глаза полыхали огнем протеста. В такие моменты у него, сквозь гнев и бессилие, проскальзывала некая судорожная мысль: “Вот бы кляп ей в рот запихнуть…” – Конечно, в шутку, но сам факт её появления немного пугал его самого. Собственные нервы были оголены, как провода, и он понимал, что если жалобы дойдут до начальства с формулировкой, мол: “доктор Вествуд не способен контролировать свою подопечную”, это поставит крест не только на их с Алисой работе, но и на его репутации. А ему бы этого очень, ОЧЕНЬ не хотелось. … .. . Адамс сидел в своём кабинете, зарывшись лицом в ладони, в то время как за дверью снова заводилась её бесконечная, душераздирающая песнь. Весь вечер нескончаемый вой. “Да откуда у неё глотка такая железная, так орать?” – Думал он, нервно поражаясь. Он понимал, что должен действовать. Силовой вариант, такой как успокоительный укол, был бы предательством и отбросил их доверительные отношения на месяцы назад. Но и позволить ей грубо нарушать слаженную работу центра он тоже не мог. Тем более, ну даже если уколит он её, и что? Заснёт она на пару часиков, а потом снова продолжит выть. Поэтому, откинувшись в кресле и закрыв уши ладонями, пока за дверью выла его волчица, он заставил себя задуматься. Он понимал всё, как ясный день, что Алиса – душа дикая, свободная. Привычная к другому. Она привыкла к просторам, где горизонт– это линия между просторным небом и нескончаемой землëй. Реабилитационный центр, который когда-то казался ей бескрайним лабиринтом, она изучила до дыр и пролезла туда, где доктор никак не ожидал, та же прачечная в подвальном помещении, бассейн. Это здание стало для неё слишком маленьким, тесным, душным и предсказуемым. Её волчья суть требовала простора, новых запахов и территорий, ветра в лицо. И она требовала этого единственным доступным ей способом, доводя до белого каления всю больницу. Значит, другого выхода нет. Придётся ему задуматься о совместной, строго контролируемой прогулке с ней во внешний мир. Это был риск. Колоссальный риск. Но продолжать держать её в четырех стенах было ещё большим риском – риском сломать и потерять её доверие навсегда, а так же потерять его шефство над ней. Он вздохнул, смирившись с неизбежным. Пришло время для нового, самого ответственного эксперимента. Адамс позвал Соню в кабинет, закрыл дверь и, тяжело вздохнув, изложил суть проблемы со вздохом. – Она сведёт с ума сначала меня, потом весь персонал, а потом и начальство. Держать её в заточении больше нельзя. Нужно выводить её в город. Девушка хлопает глазками, смотря на врача – В смысле? Не рано ли? Она же ещё не готова. А вдруг убежит? Тогда что, ошейник придумаешь на неё надеть? И тут начался мозговой штурм. Сидя за столом, Адамс констрактируясь со своей помощницей, вырисовывали будущий план. – Ты что с ума сошла? За ошейник меня сразу повяжут. Это статья – мрачно констатировал Адамс. – «Унижение человеческого достоинства». Нас с тобой моментально растерзают в соцсетях, а потом и в суде. Бррр.. – сморщился он. – Шлейка! – предложила Соня, перебив. – Такие, по моему, используют в Европе для детей с аутизмом или нарушениями развития. Это вроде не ошейник, но не даст Алисе убежать. Выглядит не так вызывающе и юридически более чисто. Адамс кивнул, мысленно отмечая этот пункт. – Ох.. Точно.. Я почти и забыл, что такие вещи существуют. Дальше дискуссия пошла по списку: – Одежда уличная. Не пижама. Что-то нейтральное, чтобы не привлекать лишнего внимания. –Обувь. – Адамс поморщился. – С ней надо будет отдельно мучиться заранее. Приучать…. И главное – идентификация. Если она сорвётся и потеряется… – хмм.. Браслет нет? – предложила Соня. – Браслет она может снять, порвать или просто потерять, – парировал психиатр. – Наверное лучше…Жетон? Точно. Как у собак. Извиняюсь, ну типо как у собак. Но, естественно, не на ошейнике, а на прочной цепочке на шею. А прочную цепочку с крепким карабином сорвать или зацепить, порвав, гораздо сложнее. В итоге, после получаса разговоров, был окончательно утверждён план экипировки для первого выхода дикого волчонка в свет: 1. Специальная шлейка, как менее стигматизирующий аналог поводка для безопасности. 2. Обычная уличная одежда (джинсы, кофта), чтобы слиться с толпой. ( К счастью с одеждой в последнее время почти нет никаких проблем, за исключением сна. Спит Алиса до сих пор голышом и ничего поделать с этим пока нельзя.) 3. Обувь, к которой ей предстоит заранее «привыкнуть». 4. Прочная металлическая цепочка на шею с жетоном, где будут выгравированы: · ФИО Алисы. · Два номера телефона: центра и личный мобильный Адамса. · Адрес центра Далее Вествуд формирует тщательный маршрут, состоящий из тихих, окружных парков и аллей, насаждений. И планирует, в какое время желательно с ней выходить, чтобы на улице было меньше народу. А там как уж посмотрим, он много чего хочет, но тут всё решит начальство и лично оно выделит время на их с Алисой прогулки. Закончив, Вествуд вздохнул и направился к двери. Нужно же как то заставить Алису замолчать иначе ему и ей в будущем будет очень плохо. Он подходит к воющей Алисе, чей вой уже перешёл в хриплые, отчаянные всхлипы. Он не цыкает на неё, пытаясь прервать, он просто и твёрдо берёт её за руку, но не грубо и начинает вести к тому самому запасному выходу, на который недавно поставили замок. – Хватит. Идём. – говорит он коротко, и в его голосе она слышит не отказ, а решение. Он вводит код («3-2-1»),закрывая Алисе обзор на замок своим телом, на всякий случай. Щелчок замка кажется ей самым счастливым звуком на свете. Дверь открывается, и на них обрушивается поток свежего воздуха, запахов асфальта, земли и свободы. Он выводит её на асфальтированную дорожку, что огибает здание. Его рука крепко держит её за запястье. –Вот.– говорит он, давая ей вдохнуть и оглядеться. – Гуляем. Но правила железные: забор – это граница. Не подходи близко. Не пытайся перелезть. Иначе сразу внутрь. Навсегда. Поняла? Он не спускает с неё глаз, готовый в любой момент жёстко пресечь попытку к бегству. Но Алисе пока и не нужно бежать. Она задирает голову, ловит носом ветер, её тело дрожит от переизбытка чувств. Она делает несколько осторожных шагов, и Адамс идёт рядом, как тень, как якорь и её граница в одном лице. Но этот баланс продлился недолго. Где-то с минуту. И Алиса сразу показывает, чего она хочет на самом деле. Ей мало двадцати метров асфальта. Её взгляд притягивает зелёная полоса газона за дорожкой, а за ней сам решëтчатый забор, а за забором такой опасный, но манящий, её город. Она тянется к траве, её тело напрягается, как пружина, и она делает резкий рывок. Не чтобы убежать, а чтобы вырваться. Просто потому, что может. Потому что пространство зовёт. – Алиса, НЕТ! – голос Адамса обрушивается на неё не криком, а низким, властным рычанием. Он не просто ругает, он отдаёт приказ на языке, который она не может не понять. Его рука на её предплечье превращается из проводника в стальной захват. Она пытается вырваться, упирается, издаёт свой собственный, протестующий рык. Она смотрит на него с недоумением и обидой: “почему, если мы уже снаружи, нельзя бежать? Почему не отпускаешь?” – НЕЛЬЗЯ.– он повторяет, и его лицо становится жёстким. Он разворачивает её и силой, почти волоком, оттаскивает на несколько шагов назад, на середину асфальтовой дорожки. – СИДИ. СТОЯТЬ. Он стоит перед ней, блокируя всем своим телом вид на забор, заставляя её смотреть на себя, в частности, в лицо. Его поза, его взгляд, его голос. Всё говорит об одном: “За этой чертой смертельная опасность. Выходить нельзя. Я твоя единственная безопасность здесь. Переступишь – пострадаешь. “ И Алиса, наконец, затихает. Не потому что поняла, а потому что почувствовала абсолютную, непоколебимую волю Вожака. Она садится на асфальт, обмякнув, и тихо скулит, глядя на него сквозь слёзы обиды. Она больше бежит к забору, не потому, что не хочет, а потому что рука Адамса всё так же крепло лежит на еë плече. И она понимает, что если рыпаться, её накажут, дернуться на неё, зарычат, повалят, заставят соблюдать границы и правила. Так делали в стае. Адамс знает, что эта, даже маленькая прогулка не отдых, а изматывающая битва на истощение его сил, нервов и терпения. Он выиграл этот раунд, заставив Алису временно подчиниться, но война за её безопасность в большом мире только началась. А в ближайшие дни его ждëт ужасная бумажная волокита, а точнее семь кругов волокитного ада, с определёнными документами по согласованию выгула его пациентки, в которые входили: Обоснование необходимости прогулок, Разрешение от органов опеки, от директора центра; согласование режима и времени прогулок; Страховку; и последнее, самое важное – договор о персональной ответственности. Это был ключевой документ, который Адамс подписал с руководством центра и юристами. Он лично брал на себя всю материальную и профессиональную ответственность за любые возможные инциденты во время прогулок. Любой ущерб, причиненный Алисой, любая негативная реакция публики – всё ложилось на его плечи. По сути, он ставил на кон свою карьеру и кошелëк. Но по другому грëбанное начальство не дало бы добро на выход с психически нестабильным пациентам, с прошлыми щипетильными случаями побега, поедание уток, вместе с агрессией, выраженной в приступах защиты и страха . Директор отказывается брать полную ответственность за все возможные инциденты. А официальное разрешение и ответ об покровительстве от самого государства ждать пришлось бы крайне долго. Поэтому Вествуд, в связи с горячими сроками, взял всё на себя, пока не получит официальный документ от государства. Всё временно, как говориться. Надо только проконтролировать чтоб в это "временное" не случилось передряг.

***

И пока он ждал оформления всех бумаг, а шлейка шла из-за границы, Адамс начал приручать Алису к обуви и носкам. Он ожидал яростного животного сопротивления, войны на каждое надевание, как это было с той же простой кофтой. Но к его удивлению, и счастью, всё пошло не по плану. Да, в первое время, носки дикарке не сильно нравились. Она морщила нос на эту странную, облегающую материю, незамедлительно стягивала их . Но потом и вовсе приняла, стала терпеть, приняв их как новый источник тепла для ног, как серые тапочки. Минус – ноги в них постоянно скользят. Вествуд вечно хихикал, смотря как Алиса неуклюже дрифует по кафелю первого этажа, словно фигурист под буферами. А вот с обувью… с обувью почти не возникло проблем. Почти. Естественно, Алисе подобрали обувь максимально практичную, в основном мальчишескую, так как к сожалению, в индустрии моды, больше мужских вещей нацелены именно на комфорт, а не на внешний вид. Что как раз и нужно. Главной находкой оказался размер. Её истинный размер был 37-й, но в тесных кроссовках своего размера она сразу начинала беспокоиться, тереть ногу о ногу, пытаясь стащить их. Стоило Адамсу додуматься, методом проб и ошибок, подобрать 38-й размер, ситуация кардинально изменилась. Её нога, привыкшая к полной свободе, чувствовала себя в них комфортно и просторно. Теперь она могла спокойно шевелить пальцами. К его изумлению, дикарка спокойно расхаживала в кроссовках по коридору, шагая твёрдо и уверенно, не пытаясь их снять. Лишь когда она опускалась на четвереньки, чтобы побежать, жесткая подошва мешала гибкости стопы, и тогда она с сердитым ворчанием стаскивала их и отшвыривала в сторону. Но такая же проблема была и с тапочками, которая, кстати, к несчастью бедной Сони, была ещё до сих пор не решена. В остальном же дикарка была к ним поразительно лояльна. Адамс искренне не мог понять этого подозрительного спокойствия, этого отсутствия первобытного страха перед неестественным для зверя ограничением. Он и не мог догадываться, что давным-давно, в свои первые годы в лесу, юная Алиса нашла брошенный за палатками пьяными туристами, рюкзак. Среди прочего хлама там были тёплые вещи и пара потрёпанных, но целых ботинок на несколько размеров больше. Острая необходимость в ботинках спасали её ножки от обморожения на колком снегу. В лесу, это было для неë инструментом выживания, имитирующий тепло волчьей шкуры для лап. Она помнит и занет что такое обувь и знает для чего она нужна. И пока Адамс радовался неожиданному успеху, он и не подозревал, что его дикарка уже давно, в своём недавнем волчьем прошлом, давно ещë шагала в элементах человеческой цивилизации. Потом пришла шлейка… Ох, это было трудно. Когда Адамс впервые застегнул на Алисе прочные нейлоновые ремни, она замерла на секунду, ощутив на себе непривычное, небольшое давление на грудь и спину. А потом начался ад. Она начала дёргаться, как рыба на крючке, пытаясь вывернуться из непонятных пут. Ейказалась что эта шлейка, словно сетка обвивает и запутывает её тело. Глухое, яростное рычание рвалось из её горла. Она скулила от возмущения, поворачивала голову и пыталась вцепиться зубами в ремни, особенно в тот, что тянулся от спины – поводок. Она дёргала за него с такой силой, что бедный Адамс едва удерживал его в руке. Она стоял и пыхтел, прикрикивая –“Нельзя”, словно невоспитанной овчарке. Потом тактика сменилась. Алиса с диким волчьим воплем бросилась на пол и начала неистово кататься по нему, извиваясь всем телом, пытаясь вылезти из «ремневого плена», как змея из старой шкурки. Она терлась спиной о ковёр, дёргала руками, царапала ногтями, но хитроумные застёжки не поддавались. К счастью для доктора, поводочный карабин цеплялся в такое место спины, где самостоятельно рукой было крайне трудно дотянуться, не говоря уже о совершении сложной манипуляции с растëгиванием. И тогда, когда Вествуд, измученный и уже почти отчаявшийся, решил попробовать сделать с ней хотя бы пару шагов, но Алиса применила своё коронное оружие. Она обмякла. Её тело стало абсолютно безвольным и тяжёлым, как мешок с песком. Она просто рухнула на пол и легла боком, пластом, позволив Адамсу волочить её за поводок по полу, как тряпичную куклу. Она не сопротивлялась, не рычала, она тупо и молча объявила пассивную забастовку, всем своим видом показывая: “Нет. Так не пройдëт. Ты можешь тащить меня сколько хочешь, но я не сделаю ни шага в этом унизительном, ограничивающем, снаряжении. “ Адамс смотрел на это 44-килограммовое воплощение упрямства, лежащее на полу, и понимал, что уговоры и лакомства здесь не помогут. Это была война на истощение, и Алиса, казалось, была готова пролежать так вечность. Соня, наблюдающая за этим цирком, стоя в дверях, не выдержала. Сначала она сдержанно хмыкнула, затем фыркнула, а потом её тихо прорвало. Она залилась тонким звонким, беззлобным хохотом, что даже Алиса на секунду перестала изображать из себя страдальтельскую тюленью тушку и удивлённо повернула голову в её сторону. – Ой, не могу! – выдавила Соня, вытирая слёзы. – Прости, Адамс, но это… Ты словно кошку, на которую впервые шлейку одели, тащишь за собой! Ха-ха-ха! Адамс, всё ещё держа в руке поводок, с которого свисала обмякшая Алиса, смерил её убийственным взглядом. Затем он фыркнул, словно обиженный дрессировщик. – Очень рад, что тебя развлекает моя борьба с силой земного притяжения и волчьим упрямством. Не хочешь ли присоединиться? Можешь взять её за ноги и тащить навстречу мне. Будет веселее. – Нет уж, – фыркнула Соня, подходя ближе. – Это твой крест. – Она присела на корточки рядом с Алисой, которая смотрела на неё с немым вопросом. – Ну что, красавица? Не нравится новая шлейка, да? А ведь стильная, тебе идёт! – Она ласково погладила Алису по взъерошенный макушке – Ну ничего….привыкнешь. А как я привыкну, дя? Злой Доктор замотал меня в ремни.. Тц – тц. Ах он злой Доктор.. Алиса в ответ тихо заворчала, но уже без прежней ярости. Смех Сони был заразителен даже для неё. Она не понимала шуток, но улавливала безобидный, весёлый настрой смешанный с очевидно сюсюканьем. А Адамс, тем временем, прожигал в затылке Сони огромную дырмень. Помощница обернувшись, невинно захихикала над тем, как легко можно подтрунивать своего босса. – Знаешь, что мне однажды сказал кинолог? – Соня подняла взгляд на Адамса. – Первое правило – не тяни и не борись. Иначе она так и будет лежать, демонстрируя свою победу. Просто… подожди. Игнорируй. Займись своими делами. Рано или поздно ей станет скучно, неудобно, и она сама встанет. Мы же оба знаем, что она у нас та ещё актриса. – М-да, супер манипулятор, если не хлеще. Пошли, половая тряпочка, ты моя. Будем полы тобой вытирать. – Сухо посмеялся Вествуд, таща свою подопечную в свой кабинет. В четырёх стенах её будет легче контролировать. По крайней мере не убежит никуда далеко с его глаз. Затем Адамс с сомнением посмотрел на немыслимого страдальца, но разжал пальцы, отпуская поводок. Он с тупым звуком, стукнулся об тёмно-синий ковёр кабинета. Психиатр отошёл к столу и с преувеличенным вниманием начал разбирать бумаги. Соня села в кресло и достала телефон, делая вид, что её это не касается. Прошла минута. Две. Алиса лежала неподвижно. Потом она чуть повернула голову, чтобы посмотреть, чем занят Адамс. Услышав шелест бумаг и увидев, что на неё никто не смотрит, она тихо фыркнула. Ещё через минуту она неловко подняла голову. Ей было скучно. И правда неудобно. С громким, недовольным вздохом она, наконец, поднялась на ноги и отряхнулась, всем видом показывая, что встала исключительно по собственному желанию. ... Грр.. Я тут страдаю, а они своими делами занимаются. Изверги.. Гррр… Придется смириться с этой неудобной штукой. Это какой-то унизительный кошмар. Чтобы я – свободная волчья личность, была ограничена какими-то ремнями, как собака на цепи? Волчьему тявканью подобно. Хорошо, если не снимут, то хотя бы буду носить это с волчьим достоинством. Нечего тут хвост свой поджимать. Лапы целы, не в капкане и ладно. – Вот видишь, – тихо сказала Соня, не отрываясь от телефона. – Встала. Сама. Уже прогресс. Адамс с облегчением вздохнул и отдал Алисе сладость, чтоб та не дулась. Первый раунд был позади. Впереди их ждало долгое и тернистое приручение к шлейке, но самый тяжёлый момент. Момент первого бунта был частично преодолён. Как говориться, камень заброшен.

***

С того дня меня ждало, нет, точнее преследовала эта унизительная шлейка. Теперь каждый раз, как я выхожу во внешний двор центра, так начинается.. Никуда не уйти далеко, постоянно на этом повадке, рядом с Авамом. И даже кусать повадок запрещает, сразу «Нельзя». А значит как, надевать на меня всё это и держать рядом, как собаку цепную, так это можно, что ли? Бесит! Бесит эта штука. Грррррр. Но по другому меня гулять не выпускают, теперь и во дворике я расхаживаю с ремнями на перевес. Не нравиться грррр. Ох, сейчас я понимаю собак. Раньше думала, что они просто лояльны и глупы. Наверное, они не по своему желанию на поводу. У них просто нет выбора, ровно так же как и у меня сейчас : хочешь гулять – одевай ремешки и будь рядом. … .. . Адамс терпеливо, день за днём, приручает Алису к шлейке. Он, вроде бы, делает всё правильно: даёт ей лакомства, когда она спокойно стоит в ней, гладит её, говорит ободряющие слова. Но Алиса этим недовольна в край. Она не просто рычит на ремни. Она злится на него. Когда он приближается со шлейкой в руках, её взгляд становится тяжёлым и полным упрёка. Она отворачивается, садится к нему спиной, демонстративно показывая, что он впал в немилость. Она может подойти, обнюхать его руки, ищя лакомство, и, не найдя его, фыркнуть ему прямо в лицо и уйти с гордым видом. На прогулке её поведение меняется. Если раньше она просто тянула поводок, то теперь она идёт ровно впереди него, высоко подняв голову, всем своим видом показывая: “Я иду сама по себе. Ты просто неодушевлённый груз на другом конце этой верёвки”. Она игнорирует его команды “рядом”, не реагирует на его голос, делая вид, что не слышит. Это её молчаливая забастовка, её бойкот. В её волчьих глазах читается не просто злость, а глубокое, личное разочарование. “Ты, Вожак, источник безопасности и правил. Ты, кто должен защищать меня от угроз. А сам стал главной угрозой моей свободе. Ты надел на меня эти путы. Ты предатель. " Адамс видит этот взгляд и чувствует его на себе, как физический удар. Он понимает, что это не только каприз. Это настоящая, глубокая обида, которая не понимает абстрактной “безопасности”, но остро чувствует конкретное ограничение. Он знает, что должен переждать этот шторм, выстоять, что это необходимый этап. Но от этого не легче. Ни для него, ни для самой Алисы, тем более. Смотреть, как его самая большая победа – её доверие – даёт трещину из-за куска нейлона. Это одна из самых трудных вещей в его работе над Алисой. Он продолжает терпеливо застегивать ремни день за днём, зная, что за этой обидой, стоит словно рыцарь в доспехах, её спасение.

***

Я плюхнулась на дорожку и демонстративно повернулась к Аваму задом. Всё, я отказываюсь так гулять! Мне не нравиться. Всё! Не хочу гррр! Ты плохой вожак!! Ты.. Ты просто.. Пф ЧЕЛОВЕК, вот ты кто!! Глупый, глупый человек, который не понимает меня и удерживает рядом, как глупого щенка гррр. Вожак должен защищать, а не тотально контролировать каждый мой шаг. Адамс тяжело вздохнул, видя это дующиеся нечто на асфальте и упëр руки в боки – Ну и?.. Получив в ответ колкий, полный несправедливость взгляд, сопровождаемый какофонией тихих рычаний и скулений, он ответил, выгнув бровь, не сбавляя авторитет – О как? Опять дуешся значит. Ну дуйся, Алиса. После долгой минуты в режиме столба, он устало вздохнул и сам сел на корточки перед дикаркой и осторожно взял её лицо в свои руки, дабы она посмотрела на него – Алиса, маленькая. Я всё понимаю, тебе неудобно. Тебя это ограничивает, но пожалуйста, потерпи. Без шлейки я не могу тебя вывести на улицу, ты же ещё дурачишся, убежишь от меня. – говорил он ласково, пытаясь хоть как достучаться до неë интонацией и мимикой, которая выражала смесь родительской нежности ,.беспокойством. Сначала я отводила взгляд, не хотела смотреть на этого тирана. Даже подумывала укусить за палец чтоб не трогал меня, настолько я была обижена и оскорблена. Но потом, всё таки кинув взгляд на его, полное искреннем беспокойством лицо, на его сведëные домиком брови, которые просили мольбы, я невольно смягчила свой изначальный пыл. Я не понимаю что он говорит, но сердце и разум видят в нём беспокойство за меня. Чую это, хотя не понимаю, зачем? Зачем мне быть на привези в прогулке? Я же не глупый маленький щенок, который может залезть по незнанию, буквально, опасности в лапы. Я давно взрослый волк.. Очень давно.. Вздохнув, я прижалась к Аваму. Что мне ещё остаётся? Он мой человек, мой вожак. Он бы не причинил мне вреда. Сейчас, пока его рука мягко поглаживает мои позвонки, в голове столько крутиться сомнений и недопониманий. Почему он меня держит на поводу? Почему за забор не отпускает? Неужели боится, что там я пострадаю? Наверное и впрямь так… Я уже научена горьким опытом. Моё тело ощутило на себе все “прелести” этого шумного и быстрого города, который так не похож на мой волчий дом. Тогда мне было больно, грустно и страшно, потому что я не знала как там выжить. И не знаю до сих пор, сказать по правде… Тут, среди улиц, нет тонких ручейков или быстрых рек из которых можно напиться вдоволь. Тут нет дикой дичи, на которую можно поохотится и насытить свой голодный желудок. Тут нет и рыхлого перегноя с листьями, по которому бы мои костяшки ступали мягко, не сдираясь. Вокруг только ужасный камень, избивающих мои лапы в кровь. И главное, вокруг люди. Куча чужих стай и их глаз, постоянно боящихся и смотрящих в мою сторону. И ртов, круглосуточно что-то кричащих мне в след или лицо. Это был неприятный и болезненый опыт. Я же не глупая, никуда не убегу от него. Зачем мне это делать? Он моя стая, мой друг и вожак. Он кормит меня и гладит. Мне с ним хорошо и комфортно. И я никогда бы не собралась убегать от таково вот рая, в агрресивный, голодный город. А он наверное не понимает, что я не убегу. Беспокоится за меня, как за неопытного щенка. Фр.. И я вправду ещё неопытная для городской среды. Авам тут живëт всю жизнь и знает здесь многое, да и он старше меня, мудрее. А к старшим в стае нужно прислушиваться, какими бы глупыми их запреты не были. Если старый волк говорит не ходить по тому полю, полному дичи. Значит не ходи. Потому что там могут быть скрыты железные челюсти, которые дробят кости и дерут мыщцы, почти не оставляя и шанса на свободу. Тяжело вздохнув, я решила, проглотив свою волчью гордость – Хорошо.. Если я хочу ему доказать, что я не глупая, убегать не стану и буду ходить в этой шлейке максимально послушно и спокойно, как смогу. И тогда он меня с неё спустит, когда поймëт, что я хорошая и умная, а не глупый щенок. … .. . Следующие тренировочные прогулки стали проходить намного глаже и лояльнее. Теперь Алиса не грызла поводок и спокойно, хоть и не до конца желанно, давалась нацепить на себя злосчастную шлейку. Когда Адамс подходил с ней, дикарка уже не отворачивалась и не ложилась на пол в немом протесте. Она стояла, чуть понурив голову, издавая тихий, неодобрительный вздох, но послушно поднимала руки и даже приподнимала голову, чтобы он мог поправить или чëтче застегнуть застёжки на груди. Её покорность была не сломленной, а осмысленной. Потому что, это была та цена, которую она соглашалась платить за прогулку и за его доверие. На улице она уже не шла, упрямо натягивая поводок в упругую струну, демонстрируя свою неприязнь. Она шла рядом, изредка поглядывая на него, словно проверяя: “Я веду себя хорошо? Ты видишь?” Или “Ты идешь?” Иногда она забывалась, увлекалась запахом или видом голубя, прогуливающегося близко и делала резкий рывок. Но теперь, когда поводок заметно натягивался, она сама, без докторского одёргивания, останавливалась, оборачивалась и возвращалась к нему, снова занимая место у его ноги. Это была не идеальная прогулка выдрессированной собаки. А этого и не нужно было. Алиса всё таки не собака. Это было скорее необычное, осознанное партнёрство. Она всё так же ненавидела шлейку, но терпела её как необходимый атрибут их совместного выхода в большой мир. Она поняла главное: этот кусок нейлона не как, символ недоверия, а как инструмент глупой, нелогичной, странной, но заботы. И пока глупая шлейка была на ней, Вествуд был спокоен, а его спокойствие было для неё важнее сиюминутной свободы. Адамс видел эту резкую перемену и чувствовал, как в его сердце тает лёд тревоги. Он гладил её по голове, когда она послушно шла рядом, и в его душе теплилась надежда, что однажды, в далёком будущем, эта шлейка действительно станет не нужна. Но пока что её покорное ворчание под застёгивание ремней было для него большей победой, чем очередная выписка рецептов. … .. . Во время одной из таких прогулок по внешней территории центра к ним подошёл Андрей. Он, конечно, не мог удержаться от шутки над другом. – Что ж, я гляжу, ты уже приучил весьма необычную собачку, – с ухмылкой начал он, подмигивая. – Что, нормальные уже не устраивают, да? Слишком обыденно, хе-хе? – Он произнёс это беззлобно, не в обиду Алисе, а скорее чтобы поддеть именно Адамса. Вествуд, всем телом ощущая напряжение поводка и готовый в любой момент среагировать на внезапный, дикий рывок, лишь тяжело вздохнул и закатил глаза так выразительно, будто пытался рассмотреть собственный затылок. – Андрей..– его голос прозвучал плоским и уставшим от подобных шуток, тоном, – Ну что ты как маленький, ей Богу. Давно уже пора привыкнуть, что, работая в сфере «психиатрия», здесь всё будет необычное. Если хочешь обыденности, то иди обратно в преподавательскую кафедру. Там тебе скучающие сонные студенты и сплошные лекции. А здесь… Пф, Алиса, НЕТ. – он одергивающе дёрнул поводок, когда Алиса слишком увлеклась изучением, стоящего на задворках, грузовечка с будущей провизией, пытаясь пролезть под него.– … Здесь тебе и собачки соответствующие. Дикарка, прерванная в момент иследования обернулась на этих двоих, фыркнув, а затем присев на корточки, стала глядеть на Ермышова. – Видишь? – Адамс кивнул в её сторону, тихо хохнув. – Даже она со мной согласна. Видишь, как смотрит на тебя, мол что ты за глупости несёшь хох. Теперь, если не хочешь, чтобы я её с поводка спустил и она начала тебя кусать и замучивать до смерти, смени тему, а лучше мозги. Андрей засмеялся, поднимая руки в шутливой защите – Ладно, ладно, сдаюсь! Ведь я так есть боюсь..ой ой..! Не трогайте меня, дикие звери! – И, уже отходя, добавил, подмигнув и ухымаляясь. – Но для неё ты всё равно купил бы самый красивый и дорогой ошейник, признайся! Хахахахахах! Не успел Адамс и среагировать, как тот уже убежал с диким хохотом. Главврач покачал головой, глядя в спину уходящему другу, но на его губах играла предательская улыбка, а в голове пролетела грязная мыслишка. “Ну ну.. Попадись мне, Я тогда тебе таких людей устрою, уже не убежишь.” Эти лёгкие, бытовые подколы были частью их дружбы и маленьким островком нормальности ( если это можно так назвать) в его безумной работе. А Алиса, забыв про шлейку, увлечённо копала ямку в земле под ближайшим кустом, нагло пользуясь отвлечением. Вествуд обернулся и отдернул от земли уже перепачканного ребëнка. – Алиса, фу! Ну что я тебе про ямы говорил!? Нельзя! Кыш!! Пожалей кусты!

***

В одно утро я заметила, что сегодня Аваму все что то, да дают. Какие-то конвертики с зелёными бумажками, от которого у него под усами пляшет улыбка, шоколадки дарят. Какие-то коробки, в которых оказывается, тоже есть что-то съедобное и сладкое. Пакеты в руки передают. Андрей вообще какую-то бутылку с коричнево- прозрачной жидкостью подарил… Ничего не понимаю. Поэтому и сижу с ним в кабине и наблюдаю, как он распаковывает данные ему вещи. В больших цветных коробочках оказывается есть много маленьких конфеток. Я попыталась стащить одну, но Авам быстро шлепнул меня по руке, прервав – Ата-та, шалунишка. Нельзя. Тебе эти конфеты не понравятся. Они алкогольные. На лучше, возьми вот, – он быстро распаковал из фольги и поломал пополам плиточку молочного шоколада с орехами и всунул Алисе в руки. Когда же Адамс вернулся, что бы оценить свои подарки и расфасовать их по пакетам более компактно, она уже тут же сидела рядышком, облизываясь от сладости. Не зная, что Алиса спрятала сладость под угловым диваном. – Ох, Алиса.. Ты уже съела? Прожора. Так нам скора и до сахарной комы не далеко.. Тц.. – с сарказмом произносил он, доставая из пакета дорогую вырезку от домашнего балыка, бастурмы, сыра, аккуратно завернутых в крафтоаую бумагу. Он втянул в себя потрясающий аромат и промычал с закрытыми глазами, уже представляя себе, как вечерком, да с дорогими висками от Ермышова, подаренных ему с предлогом: – На пей, Америкашка, хоть снова, на секунду в свою страну попадёшь хех. …он будет вкушать это мясное яство – Ох уж Анна Борисовна постаралась. Надо передать её родственникам из Грузии большое спасибо. Но из мечты его быстро выдернула Алиса, пытавшаяся своровать у него из под носа целый кусок бастурмы. Пришлось быстро вмешаться и отобрать, пока не стало поздно. За этим зверëнышем нужен глаз да глаз. И лучше, наверное, спрятать свои харчи в шкаф. Под ключ. А то они повторят судьбу салями Андрея. Когда он окончательно спрятал свои подарки, в кабинет ворвалась счастливая Соня, с растянутей до ушей улыбкой. За спиной она прятала красивый розовый пакетик. –Ну что, Адамс? Сднем рождения! Готов к моему подарку? – зазвенела она, ухмыляясь. Он почесал усы, хохнув –Охохо.. Не знаю.. Но судя по твоей ехидной улыбке и розовому пакетику меня ждёт что-то явно интересное. – Ммм..Хи-хи.. Ничего не скажу, открывай поскорее – произнесла она и передала пакет, закусывая губу. Перво наперво взгляд Адамса и его руки зацепились за горлышко бутылки – Ох? Шампанское, Соня? С персиком? Угу.. Неужто вы с Андреем планируете меня опоить хо-хо? То ты шампанское мне принесëшь, то Андрей мне виски подарит. Это вы так меня задобрить решили, как подзаборного алкаша? – тихо смеялся он, выгнув бровь с подмигом. –Я обещала Андрею, что буду молчать хе-хе.. – ухмыльнулась она с прищуром. – Окей. Тогда я прерву ваш хитрый план и пожалуй, выпьем вечером это шампанское в вечерние празднование. – Рассчитал он, ставя бутылку на стол. Далее его руки полезли быстренько щипать остальное содержимое в пакете, которые Адамс никак не смел ожидать. – Ты серьëзно? Кроксы? – Удивился он, держа в руках два розовых резиновых чуда с белыми джибитсами в виде косточек и серых мордочек волка. [ Джибитсы (Jibbitz) — это маленькие украшения, которые вставляются в специальные отверстия на обуви бренда Crocs. Они позволяют персонализировать обувь, выразить индивидуальность и стиль.] Соня захихикала над реакцией доктора – Ну я же сказала. Будешь скоро носить кроксы, как я! – она легонько топнула ногой в своих розовых кроксах. А то вечно жалуешся, что ноги у тебя болят. Вот решение проблемы. Нравиться? – А почему розовые то? – Для милоты. Ну и ты что, розовый это же мужской цвет, если ты не знал. Приглушëный цвет крови, так сказать. Не любишь розовый? Или ты у нас сторонник старых глупых, консервативных, взглядов а? – подтрунивала его девушка, зная как Адамс пытается удержать хоть как то свою напускную серьёзность главврача на работе, хотя бы за счëт внешнего вида. – Да и вот я тоже в розовых, так сказать, теперь это общий цвет хех. Пальцы дока дёргают за резиновый джибитс – Мордочка волка и косточки, хах? Мне нравиться эта отсылка хо хо! Оригинально, оригинально! Прям в точку. – Довольно улыбается он. – Ну док, оденьте скорее. Я жду. Я хочу посмотреть как на вас это смотриться!– возбуждённо звенит она. Вествуд качает головой, но по его лицу расползается такая же широкая, чуть смущённая улыбка, как у Сони. Он на самом деле не против. Ему, вопреки всей его напускной поддержки образа серьёзности, это дико нравится. Очевидно, его помощница сделала всë весело, оригинально и по теме. – Ладно, уговорила, – сдаётся он, снимая свои строгие, начищенные туфли. – Одену. Но только в честь праздника! Ну… и тебя.– добавляет он с тёплой иронией, уже надевая один из розовых шедевров на ногу. И тут происходит чудо. Его ноги, зажатые целый день в строгой обуви, вдруг оказываются в раю. Они кайфуют и дышат. Он шевелит пальцами, чувствуя прохладу и невесомость, и издаёт непроизвольный, довольный вздох. –О, Господи… Мои ноги в раю~… Алиса, тоже заинтересованная подарком, подползла ближе к докторским магам и начала внимательно обнюхивать розовые кроксы и легонько кусать резиновые типсы, проверяя на прочность. Соня хихикает, хлопая в ладоши. – Ну вот видишь, тебе идëт! Похоже Алисе тоже нравится хих! Адамс махнул рукой, фыркнув с теплотой – да Алисе… всё нравиться. И спизженные боксёры, и мой халат. Она тот ещё модник… Под вечер все собрались в ординаторской. Воздух пах сладким персиковым шампанским, дорогим сыром и тёплым, свежим хлебом к балыку. Голоса Адамса, Сони, и позже присоединившегося Андрея с Анной Борисовной смешивались в сдержанный, весёлый гул. На их макушках забавно сидели цветные колпачки. –О Адамс! Я смотрю ты сегодня при параде! Вай какой модник ха! – Свистнул Ермышов, рассматривая его кроксы – А тебе идëт. О и с волком.. Сонь, а ты хороша хи-хи! Знаешь, что нашему папочке подарить ха ха! – подкалывал он, ударив своего друга по плечу. Стол накрыт и люди собраны. Но перед началом празднования, сначала нужно было уладить одно важное дело. Вествуд подошёл к Алисе, которая с интересом наблюдала за приготовлениями, и твёрдо взял её за руку. – Всё, малыш, пора отдыхать. Это праздник для больших двуногих. Она тут же насупилась, её тело выразило молчаливый, но мощный протест. Она упиралась всемя четырьмя “лапами”, садилась на пол, скуля и бросая на него взгляд, полный предательства, говорящий: “Как так? Здесь всё эти вкусные запахи, все вместе, а меня ты отправляешь в палату? Почему?” Ему пришлось применить всё своё влияние Вожака: твёрдый взгляд, непоколебимый тон и мягкое, но неумолимое физическое направление. Он не тащил её, но и не оставлял выбора. –Алиса, спать. Всё. Она шла за ним по коридору нехотя, волоча ноги, каждый её шаг говорил об обиде и несправедливости. Он уложил её на кровать, накрыл одеялом, погладил по голове (позабыв, что она не спит на кровати, предпочитая валяться под ней.) –Спи. Завтра увидимся. Она отвернулась к стене, демонстративно показывая спину, и издала самый несчастный, обидный вздох, на который была способна. Адамс постоял ещё мгновение с лёгким уколом вины в сердце, затем выключил свет и вышел, закрыв дверь. Вернувшись в ординаторскую, где его ждали друзья, он налил себе шампанского, одел на голову забавный колпак и попытался погрузиться в атмосферу праздника. Но часть его внимания всё равно оставалась где то там, за стенами, в тихой палате, где его дикая, непутёвая волчица засыпала, обиженная на весь мир, и в первую очередь на него, который осмелился праздновать что-то без неё. Его спрашивает Соня, поднимая бокал – А ты зачем Алису-то выгнал? Она бы тут полежала в уголке или под столом, никому бы не мешала. Угостили бы еë. Адамс отпивает глоток шампанского, взгляд его затуманивается. Он смотрит на дверь, будто всё ещё видит её обиженную, сгорбленную спинку – А потом? – он отвечает вопросом на вопрос, с лёгкой, усталой улыбкой. – Потом Андрей начнёт рассказывать свой третий по счёту тупой анекдот, хохотнет, упадет, и она испугается. Вдруг шарик лопнет и она сойдёт с ума? Или вовсе не даст нам всём отдохнуть и спокойно поесть, всё со стола сметёт, рыча… Или – Он делает паузу, находя нужные слова. – Главное… ей нельзя привыкать, что она везде со мной. Что я центр всего. Она должна учиться быть одной, даже когда я в центре. Чтобы не… – он снова замирает, и в его глазах мелькает тень того самого дня, когда она не отходила от него ни на шаг после той злосчастной краски. – Чтобы не прилипла намертво. Чтобы, если мне вдруг придётся уехать на конференцию или я заболею на неделю, у неё не случилось катастрофы. Это… это часть терапии. Пусть и не самая неприятная. Он отпивает ещё глоток, но вкус уже кажется ему горьковатым –И потом, – добавляет он уже тише, почти шепотом, глядя на свои розовые кроксы – Я имею право иногда быть просто Адамсом, а не её вожаком или врачом. Всего на пару часов. Это эгоистично, да. Но иначе я сгорю. И ей тогда будет не лучше… В комнате на секунду воцаряется тишина. Все понимают его правоту, но все также опознают, какая это тяжелая, ежедневная работа – быть якорем для такого хрупкого, дикого подростка. И иногда быть вынужденным оттолкнуть его от себя, чтобы он не разбился о него самого. … Слышны царапанья двери. Уже ясно, кто за ней. Скрежет ногтей по покрытию становиться всë настойчивее, требовательнее, с лёгким сопутствующим скулежом. Все замолкают. Адамс смотрит на дверь с видом обречённого человека, который знает, что его план «быть просто Адамсом» рухнул, как карточный домик, который даже ещё недостроился. – Открывай, – с усмешкой говорит Андрей. – Пришла твоя совесть. Никуда тебе от неë не смыться. Адамс с тяжёлым вздохом просит – Соня, открой дверь, пожалуйста, пока она её в щпеки не разнесла. Она подходит и открывает дверь. И все застывают в немом шоке. На пороге стоит Алиса. И да, не с пустыми руками, а точнее, челюстями. У неё во рту зажат целый, огромный шмат сырой говяжьей вырезки на внушительной обрезаной бедровой кости. Мясо явно только что из холодильника, оно слегка покрыто инеем. Она делает торжественный шаг вперёд, её глаза горят триумфом, и с громким стуком, кладет эту холодную, кровавую дань прямо к ногам Адамса.

***

За полчаса до: … Как только он закрыл дверь, я взлетела из палаты и злостно с тихим рыком начала топать от одной стены к другой. Я злюсь и мне грустно. Я просто не могу понять, почему Авам меня оттуда справадил?! Там же много вкусной, пряной еды, от которой текут слюни, только от одной мельчайшей нотки. Там все!! Все!! Почему они, а не я!!? Я же тоже хочу!! НГХ.. В глазах стало влажно, я смахнула горячие слëзы обиды, а потом в моей голове проскользнула такая необычная, но верная мысль. Все , кто там, отдавали Аваму что-то. Я сама видела. И жидкость, и еду, и даже какие-то глупые цветные бумажки! Они давали какую-то добычу. Вкладывались… Может так благодарили его за его защиту, шество, кров, еду. А я то ничего сегодня не принесла ему, вот поэтому, небось и не имею права присоединиться к пиршеству. Справедливо…В стае не любят халявные рты и бездельников. Я резко направилась к двери. Решительно выйдя в коридор, я стремительно отправилась в сторону столовой. Совсем позабыв про дежурную медсестру на посту. Но к моему величайшему везению, она бестыдно дрыхнет, устав от дневной смены. ( Пусть спит и ничего не видит, а то как я ночью не выйду, когда не могу уснуть и решаю погулять, так загоняют обратно фыр) . . . Надеюсь дверь не закрыта. Если закрыта, то всё, пиши пропало и я не попаду на пир.. Конечно, я могла бы поймать во внутреннем дворе хотя бы птичку, если бы не темный вечер, если уже не ночь, за окном. Птицы все давно спят. Да и Авам, как я очень хорошо помню..– моë лицо скривилось от воспоминаний –… голубей не особо жалует. Фрр. Слава всем волкам, но дверь в столовую оказалась не запертой. Открыв её, я пролетела через зал со столами и мастерски перелезав через стойку раздачи, прошла через проëм, на кухню. Я рыскаю по тёмному помещению глазами. Через два окна на кухонную утварь падает красивый лунный свет. Я быстро открываю огромный холодильник и капашусь в нëм. Ничего стоящего… Одни овощи, фрукты… А стоп. Отодвинув ящик, мои глаза загорелись от лежащего передо мной, джекпота– сëрьëзный, ещё не до конца оттаявший огромный шмат сырого мяса с костью! Это должно ему понравиться! Это идеально!! Я принесу ему самое хорошее подношение из всех тех, которое он получал сегодня! Это вам не какие-то бесполезные розовые бумажки в конвертике.. Пф.. Ими не наешся. А вот это.. А вот это, да.. Жаль, что он твёрдый и ещё мерзлый, как ледышка. Но ничего, главное что не гнилой. А так оттает и Адам будет с удовольствием его смаковать. Всунув кровавую сосульку в зубы и почистив место преступления, закрыв холодильник, я быстрее побежала в ординаторскую. Костяшки тяжело стукали об плиточный пол первого этажа, так как кусок довольно тяжëлый. Язык и губы леденеют. Ну ничего. Пару секунд может пощипать…. Тут то всего пару метров по коридору дотащить.

***

В комнате повисает тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием Алисы смешиваясь с её попытками отогреть губы, облизываясь. Андрей, глядя на этот абсурдный подарок, сначала закатывается беззвучным смехом, а потом выдавливает сквозь хохот: –Смотри, Адамс! Она… ха-ха… она тебе подарок принесла!! Теперь ты просто обязан впустить её на празднование! Анна, закрыв лицо ладонью, но не в силах сдержать улыбки, добавляет – Ну нет… За такое… за такое мы точно должны угостить её сладким тортиком! – Да да! – умиляется Соня – Хотя бы за старание! Адамс смотрит то на сияющую Алису, то на окровавленный кусок мяса около ног, то на хохочащих друзей. Он поднимает руки в жесте капитуляции. – Всё, сдаюсь. – Его голос полон смешанного отчаяния и нежности. –Спасибо. Алиса. Ты победила. Входи, охотница. Забирай своё законное место за столом. Но торт – только маленький кусочек! – тут же добавляет он, видя, как её взгляд уже с интересом переключается на манящий праздничный торт. Алиса, поняв, что её приняли, тут же втискивается в комнату, обходит мясо (оставив его в качестве платы за вход) и устраивается на стул. Её глаза горят от яств. Она еле сдерживается. Сидя за столом, я не могу уже держаться. Тут таки много этих вкусностей. И колбасы и сыр и зелень и балык и ещё куча того, чего я не знаю. А главное, посередине, как напоказ, стоит красивый яркий… Эээ.. Я не знаю что. Но это явно еда. Но я держусь, не хватаю ничего. Потому что я научена, что в стае едят все свою порцию по порядку, очередью, с позволения более старших сначала. Вот я сижу и жду, когда мне позволят. Тем временем, Адамс поднимает кусок мяса и ложит его в раковину. Пусть пока будет там. Поварихам потом отдаст, когда Алисы не будет рядом. Но всё равно ему приятно. Она принесла и угостила его тем самым дорогим лакомством, что у неё могло бы быть. Док, ведь прекрасно знал, как Алиса обожает сырое мясо, а сейчас, в связи с социализацией, она стала получать его всё реже и реже, почти нет, заменив ей его на вяленое. А она даже не откусила, где была оттаявшая часть. Вытерпела и принесла. Отдала добровольно, чтобы только побыть рядышком. Это трогательно и Адамсу стало в этот момент более стыдно, что он ранее решил оставить её одну спать в палате, зная, что за стенами есть куча еды. Но он быстро сбросил эти мысли, видя как Алиса тихо облизывается, и пытаясь удержаться, грызëт ногти на руках и пляшет ножкой, а вокруг смеются и радуются его коллеги и друзья. На его лице расползлась улыбка. Не усталая, а самая тот не наесть искренняя, которая оказалась даже теплее той, которую он получал от мысли самого празднования своего дня рождения. Сейчас ему ни капельки не было тяжело. Соня, видя её почти физические муки ожидания, улыбаясь, берёт одноразовую тарелку и кладёт на неё по кусочку разных яств: немного балыка, сыра, кусочек пирога с мясом и горочку овощного салата– Держи, охотница, – говорит она, ставя тарелку перед Алисой. – Заработала. –Воду ей хоть дайте, а то подавиться –добавил Андрей, сделав глоток шампанского. Анна быстро одевает на голову дикарки праздничный колпачки, для большей аутентичности. И вот, Соня выключает свет и ординаторская погрузилась во мрак и тишину, нарушаемую лишь сдержанным дыханием и предвкушающим поскуливанием Алисы. Затем на торте потихоньку зажглись цифры, составляющие двузначное число. Тёплый свет озарил лица собравшихся, выхватывая из темноты улыбки и блеск глаз. Вау…. Оти огоньки такие манящие в темноте комнаты и словно, захватывают дух… Я не могу отвертеть взгляд. Вечно бы стояла и наблюдала за маленьким пламенем. Так интересно.. Зачем люди подожгли палочки на большой сладкой штуке? Все присудствующие тихо хлопают и шепчут хором – С днём рождения! С днём рождения! – Конечно, они могли бы поздравлять и громче, но всё-таки они на работе, а рядом, за тонкими стенами, ночью отдыхают пациенты. Адамс на секунду замирает, глядя на мерцающие свечи. В его глазах вертится целая жизнь. Это и годы учёбы, и бессонные дежурства, сотни пациентов и… вот этот странный, шумный, безумно дорогой ему островок в лице этих людей и одной дикой волчицы. Он делает глубокий вдох и одним выдохом задувает все свечи. Комната погружается в темноту, и все взрываются сдержанным, тёплым смехом. Одним щелчком, свет загорается, заставляя всех рефлекторно зажмуриться. Андрей весело похлопывает друга по плечу, его голос яркий и громкий – Ну, старик! 11 сентября-бря ! Всё!! Кердык тебе, 36!! Ха-ха! Добро пожаловать в пенсионерский клуб! Дальше только старческий маразм и тапочки! Адамс, отдуваясь и смеясь, смотрит на Андрея – Вообще-то.. – говорит он с гордым видом, вздëрнув нос – тапочки у меня теперь свои есть! Розовые! И с волком! Анна фыркает, закатывая глаза – А я-то надеялась, что в этом возрасте жизнь только начинается. –Так оно и есть! – подхватывает Соня, хотя ей ещё только 28. Она отдаёт нож Вествуду. – Начинается новая жизнь! Теперь режь этот торт, именинник, а то наша охотница сейчас сама на него кинется. Адамс с улыбкой берёт нож, а его взгляд находит Алису, которая, не отрываясь, следит за каждым движением его руки, сгорая от нетерпения. В этот момент он понимает, что лучшего подарка, чем эта их странная, шумная, своя стая, ему и не нужно было. Всё смеються, болтают улыбаюсться, а особенно Алиса. Её мордочка, вся перепачканная в цветной глазури, так и светится от впервые попробованрого торта за последние 10 лет. Она, бедная, аж не удержалась и бросила ложку, решая наслодиться лакомством руками. ( просто в ложку мало помещается).

***

Через день, рано утром Авам снова вытащил меня на прогулку в шлейке. Шлейка… вот название этих ремней. Даже звучит так, как будто змея зашипела. Перед этим на меня обули кроссовки, приодели в чëрные, свободные трико и футболку оливкового цвета, а на шею повесили железную цепочку с жетоном. Мне нравиться эта блестящая штучка. Я люблю блестящие. Часто ловлю на ней солнечные зайчики и любуюсь, как она переливается. Но иногда звенья тихо звенят, что будет мешать при подкрадывании к добыче. Плохо. А так штука классная.. Почти такая же которая у меня в детстве была, только там крестик был, и цепочка была намного тоньше этой. В лесу я давно её сняла и похоронила в своём волчьем логове, под подстилкой. И вот, момент истинны, наконец-то мы вышли за пределы забора! Ура! Ура!! Я аж трясусь от радости!! Помчалась вперёд на четвереньках, но была быстро остановиленна длиной поводка. Ремень натянулся, решительно упёршись в грудь. Я фыркнула от возмущения. Потом Авам подошёл ко мне ближе, взял за ручку на шлейке, тем самым подняв меня – Тише, тише, Алиса. Не торопись. Всё успеется. Встань прямо, как человек. Я сделала свой первый шаг по тротуару как положено, как мы тренировались – на двух ногах, с Авамом рядом, с его твёрдой рукой на моей шлейке. Это была не та свобода, о которой я мечтала, мчась на четвереньках. Но это было хоть что-то. Но это что-то надо пока перетерпеть, чтобы скора гулять и без ремней. Идём мимо толп людей по тротуару, которые размеренно и не очень, идут мимо по своим делам. Иногда они смотрят на меня с конфузом в глазах, которого я не понимаю. Я тоже смотрю на них в ответ. Чаще всего они отводят взгляд и продолжают свой путь, а иногда и просто ненадолго останавливаются, задержавшись глазами. … Стоим на светофоре и ждём когда загорится зелёный свет. Тут я чувствую как Авам стоит в жоском, как кость, напряге от этого ожидания. Его рука крепко-накрепко держит ручку на желете до побеления костяшек. Я прижимаюсь к нему, говоря: я здесь, не убегу. Он отвечает лёгким нажатием ладони на мой затылок – Знаю, Алиса. Знаю. Молодец. Когда правильный свет загорелся и по воздуху распространился пищащий звук, мы пошли. Я смотрю по сторонам, как бы осматривала поле с высокой травой на обнаружение хищников. Все ряды машин стоят и не едят. Это хорошо. Машин я не боюсь, они не кусаются, но могут сбить с такой силой, как крупный олень или баран, если не мощнее. Мда.. Как то меня в городе чуть не сбила такая штука. Ужас. И вправду, машины страшные только тогда, когда они двигаются. Далее мы проходим ещё пару улиц, ни без остановок конечно. Уж очень меня манит иногда сладкий аромат булочных и жирный шлейф придорожных шаурмечных. А затем мы зашли в парк через ворота. Тут Авамс наконец-то отцепил свои пальцы от ручки на спине со словами – Ну всё, маленькая, дождалась. Ты хорошо справилась. Теперь иди, исследуй.– Его пятерня взбила мне макушку в приятной похвале. И теперь я снова могла иметь больше свободы на длинном поводке, как бы смешно это сейчас не звучало. Но сейчас, в обширном и неизведанном парке эта привязь уже не казалась такой ужасной. Здесь я могла бежать вперёд, обнюхивать кусты, подбегать к деревьям и задирать голову, глядя на птиц. Поводок почти волочился за мной по траве, как длинный хвост, если Авам не держал бы его с другой стороны. Я поскорее сняла с ног кросовки и потопталась на том месте, где под посаженными соснами скапилось куча подзола с засохшими иголочками. Я сжала и разжала пальцы, наслаждаясь прекрасным ощущением того, как по коже проходит приятное, знакомое покалывание от иголок и шишечек. Затем я опустилась на четвереньки и в привычной манере пошла исследовать и другие места парка. Мои костяшки с носочками ступали и по жёстким каменым дорожкам, и по мягкой земле, на которую уже начинали падать первые осенние листья. Иногда, в перерывах своих волчьих дел и гонок за голубями, я смотрю на Авама. Он тихо ходит за мной, держа повадок, не сильно ограничивая меня. По глазам вижу, что сейчас он о чем то задумался, провалившись в себя. Знакомо…

***

Пока Алиса спокойно гуляла и веселилась в своей щенячей радости, тщательно грызя найденную ветку, Адамс не мог не почувствовать спиной и всем своим затылком тяжёлые, колючие взгляды. А его слух, отточенный годами работы в напряжённой тишине, не мог не уловить волны шёпотов и не очень тихих “шуток”, плывущих в их сторону. – Ты глянь, прям как собаку девушку выгуливает. Треш. –Ага… извращение какое-то… Ужас, хоть бы постыдились. –А может, это блогеры? Мало ли какой контент или челлендж снимают, пранк-реакцию? –Да нет, камеры бы были … это наверное, как его там… квадр… а, квадробобика, во! Адамс стиснул зубы, глядя в спину ушедшим прохожим. Его пальцы непроизвольно сжали свёрнутый в кольцо поводок. Он хотел обернуться, что-то крикнуть, объяснить… Но зачем, зачем всем подряд кричать что то и доказывать обратное. Не стоит тратить на это своего времени. Захотят– спросят, а он объяснит. Конечно, на него давили эти шепьки, его уважаемого врача, сризвергли только что до позорного статуса «Извращенца» Но ещё большее масло в огонь подпевала та беспокойная мысль, вертящеяся в его мозгу: “А что если люди снимут? Выложут в тикток, ютуб? Ох тогда будет не очень хорошо. Тогда я стану посмешищем и извращенцем. Но самое неприятное это то, то потом этот геморой придеться подчищать с интернета не мытьëм, так катаньем.” И тут новый голос, детский и звонкий, прорезал воздух –Мама, мама, а почему девочка себя как собачка ведёт? Она играет? Я тоже так хочу! Адамс замер, даже не оборачиваясь, делая вид, что не слышит. – Тише, сынок, – безжалостно-сладким голосом ответила мать, одёргивая ребёнка. – Девочка, наверное, больная. Глупая, убегает постоянно. Вот и сидит на поводке, чтоб не убежала. А ты что, глупый? –Нет…– пробормотал мальчик, чуть понизив голову. –Вот вот. И смотри, будешь непослушным всю жизнь и убегать, тоже как она на поводочке гулять станешь. Ясно? – …Ясно… В этот момент сердце Адамса сжалось не от стыда, не от злости, а от острой, пронзительной боли. Не за себя. За неё. За Алису, которая в этот самый момент, ничего не подозревая, радостно и счастливо несла ему свою погрызенную ветку, сияя от счастья простой прогулки в парке. Она не знала, что для кого-то она – “ненормальная” “больная”, “глупая”, пугало для непослушных детей. Он опустился на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне, когда она подбежала. –Молодец, какая ветка, – сказал он, и его голос дрогнул, но он заставил его звучать ровно и тепло. Он погладил её по голове, закрывая её собой от этого жестокого мира, который видел только поводок и странное поведение, но был слеп к титанической работе, доверию и маленькому, поистине редкому чуду, которое разворачивалось прямо у него на глазах. В этот момент он понял, что его миссия это не только быть её врачом, но и щитом от всего этого гнусного, человеческого яда. … Когда он меня обнял, я отчётливо учуяла кислый запах.. Запах кислого пота, который пробивался даже через его мужской, невкусный парфюм. Это запах страха и нервов. Я знаю его. Авам нервничает. А почему? Наверное потому, что вокруг много других людей, других стай и мы возможно и сейчас гуляем на дозволенной територии других людей? Вот он навреное поэтому и нервничает… Боится, что на нас нападут, что прогонят. Он Вожак, и он несёт за меня ответственность. А вокруг чужие. Я тыкаюсь холодным носом в его шею, в самую мягкую и уязвимую часть, и тихо поскуливаю. Я легонько, без боли, покусываю ему кожу, впитывая его запах и оставляя свой. Так волк успокаивает своих: “Держись, я стобой. Всё будет хорошо. Не нервничай. Мы вместе”

***

Сначала он просто замер. Его тело, сжатое в тугой узел от стыда и гнева, вдруг дрогнуло. Холодный нос, тычущийся в самое пекло его стыда и колького страха прервалось уступив место тихому, жалостливому скулению… а потом появились и эти легкие, щекотные укусы. Нежные, как прикосновение травинки. И всё. Проклятый стыд, давивший на него всей тяжестью чужого мнения, вдруг лопнул изнутри. Из его груди вырвался сдавленный, хриплый звук, не то смешок, не то вздох какого-то странного облегчения. Он обнял её крепче, прижав её взъерошенную голову к своему плечу, и спрятал лицо в её волосах, которые пахли далёкими нотками шампуня, улицей, листьями и чем-то неуловимо своим, домашним. – Спасибо, Алиса, за поддержку – прошептал он, и его голос сорвался. – Мне стало легче. Я вроде психиатр, должен владеть собой, а замялся с каких-то дурных шептков… Дурак я, чтож поделать, хах… Не мужик что ль.. Пф Расслабив хватку, Адамс отпрянул от девушки и заулыбался – Всё, я спокоен..я спокоен…– тихо сказал он Алисе, окончательно отпуская её и беря поводок. Но теперь его хватка была не нервной и сдерживающей, а уверенной и направляющей. – Пошли дальше гулять, мы никого не боится. И уж тем более каких-то там поверхностных людишек, которые нихрена не знают. При дальнейшей прогулке к ним вскоре подошла женщина лет сорока. Она была крайне обеспокоена этим зрелищем, её лицо выражало смесь брезгливости и праведного гнева. – Мужчина, простите меня, конечно, но что вы тут устроили? Не парк, а какой-то цирк, ей-богу! – начала она, не скрывая раздражения. – Почему вы вообще выгуливаете свою… дочку на поводке? И почему она себя так ведёт, почему вы позволяете ей так себя вести!? Тут же дети гуляют, а вы им такой нехороший пример подаёте. Вон они уже тоже в собачек начинают играть. Адамс, почувствовав, как Алиса напряглась за его спиной и встала на дыбы. Если конфликт не уладить Алиса может и броситься, не дай Бог, конечно. Поэтому он быстро кинул Алисе успокаивающий вгляд и погладив её по плечу, сделал шаг вперёд, чтобы закрыть собой. –Минуточку! – его голос прозвучал резко, но без крика. – Вообще-то, у неё психологические пробл… – Я и так вижу, что больная! – перебила его женщина, махнув рукой. – Я, конечно, всё понимаю, есть больные детки, но чтобы её вот так, на глазах у всех выгуливать и поощрять такое неадекватное поведение, да ещё и улыбаться! Нет бы занять такого ребёнка более… полезными для таких детей задачами где-нибудь в закрытом помещении… Адамс на секунду вскипел. Он видел, как Алиса, уловив агрессивный тон, уже зарычала у него за спиной, слегка оскалившись. Но он не стал орать. Вместо этого его рука потянулась к ткани не застëгнутой верхней рубашки. Он отпрянул тонкую ткань, показывая прикреплённый к майке бейджик с его фотографией, именем и крупной надписью: «Вествуд Адамс Викторович – ГЛАВНЫЙ ВРАЧ-ПСИХИАТР терапевтического реабилитационного центра №1». Женщина, увидев бейдж, сразу же смолкла, но это не заставило дока прервать свою будущую триаду. Его голос приобрёл стальные, отточенные за годы практики нотки. – Смею вам заметить, – произнёс он, и каждое слово падало, как капля жидкого азота, – что прежде, чем накидываться на человека и бросать свои претензии в ситуацию, в которой вы ничего не смыслите, нужно хорошенько в ней разобраться. Он сделал паузу, давая ей прочитать его должность повнимательнее ещё раз. – Я – личный лечащий врач этой пациентки. К вашему сведению, сейчас мы проводим терапевтическое занятие на свежем воздухе в парке, который, я повторюсь, предназначен для ВСЕХ групп лиц, которые не применяют вред другим. И да, – его взгляд упал на шлейку – пусть этот элемент безопасности вас не смущает. Это обязательный контроль для того, кого вырастили волки с семи до семнадцати лет. И как её личному врачу, который занимается её реабилитацией и социализацией, мне, поверьте, лучше знать, на какие развивающие занятия её водить, куда её водить и как это делать. Женщина обомлела, рот приоткрылся. Её поразил не столько резкий тон или бейдж, сколько шокирующая информация, обрушившаяся на неё. Она снова посмотрела на Алису – на эту довольно симпатичную, умытую и прилично одетую худенькую девушку, – и её мозг отказывался верить, что буквально 10 лет её жизни растили волки. Это было настолько невероятно, так сказочно-потрясающе, что все её праведное негодование мгновенно испарилось, сменившись полнейшей, оглушительной прострацией. Конечно, поведение девочки ей ярко говорило об неадекватности, но она думала, списывала это всё на задержку в развитии или аутизм, совершенно точно не разбираясь в данных вещах. Мало ли сколько этих видов РАС существует и что таким детям в голову понабредëт , а родители связи с новыми "недо психологами" только поддерживают больное поведение, не желая исправлять ребёнка". Но волки… Это переворачивало всë с ног на голову. Незнакомка зажала губы, на её щеках выступили красные пятна смущения. Она медленно выдохнула. – Простите меня, – сказала она уже совсем другим, тихим и сконфуженным тоном. – Я… я, конечно, не знала. Я не со зла. Просто… увидела и… – она беспомощно развела руками. – Извините ещё раз. Вы… вы делаете большое дело. Она кивнула Адамсу и, бросив на Алису последний, уже не осуждающий, а полный неподдельного изумления и даже какой-то жалости взгляд, на этот раз медленно и задумчиво повернулась и ушла. Адамс смотрел ей вслед, и остатки его собственного раздражения растаяли. Он видел не злую женщину, а просто человека, столкнувшегося с чем-то, что лежало далеко за гранью его понимания. Возможно, не все в этом мире были безнадёжны. Иногда людям просто нужно было дать факт, чтобы они смогли перешагнуть через своё невежество. Он вздохнул и повернулся к Алисе, которая с прищуром наблюдала за стыдливой, удаляющейся фигурой. – Всë, Алиса. Успакойся. Пошли гулять дальше. Пошли. Затем они дошли до центра парка с фонтаном. Здесь, в самом его сердце, играла тихая, приятная музыка, гуляли взрослые, подростки и дети, катались на самокатах. Пенсионеры подкармливали голубей и воробьёв семечками с хлебом. А на окраинах, в тени деревьев скопились пару вагонеток с мороженым и сахарной ватой. Картина была спокойно и идиллической, прям как из под советского фильма. Адамс, по инициативе Алисы, подошёл к фонтану. Он думал, что дикарка просто желает посмотреть поближе на эстетично журчащие на солнце, струи влаги, ощутить прохладу. Возможно, даже окунет руки в гладь, как это делают другие. Но у Алисы на это были свои планы. Внимательно пиинюхавшись, она облокотилась об край фонтана животом и руками и, наклонив голову, начала лакать воду, громко и жадно, удовлетворяя накопившуюся жажду. Музыка продолжала играть, но вокруг как- будто воцарилась секундная, оглушительная тишина, нарушаемая лишь звонким чавканьем Алисы. Пенсионеры замерли с пакетиками семечек, дети указали на неё пальцами, взрослые и подростки обернулись с недоумением и смешками. Адамс, ощутив на себе десятки любопытных и осуждающих взглядов, мгновенно перешёл в режим кризисного управления. – Алиса, нет! – его шепот был резким и властным. Он схватил её за шлейку и начал бегом оттаскивать от фонтана, как провинившегося щенка. – Нельзя! Это не для питья! Ты что, она же грязная! Алиса, оглушённая и сбитая с толку, сопротивлялась, издавая недовольное ворчание, означающее: “Почему? Вода же чистая! В лесу так можно!” – кричало всё её существо. – Всё, всё, успокойся, не бурчи. – бормотал Адамс, отступая с ней под тень ближайших деревьев, пока глаза прохожих медленно отворачивались, найдя новый объект для внимания. Он достал из рюкзака бутылку с водой. – Вот, пей по-человечески. Эта чистая. Он смотрел, как она прихлёбывает из горлышка, и снова почувствовал себя актёром в бесконечном абсурдном спектакле. Теперьк его планам, прибавилась ещё одна миссия – научить волчонка не пить из фонтанов. Иногда его работа сводилась именно к таким, сюрреалистичным, неловким, но и одновременно теперь «простым и обыденным» для него, вещам. Потом Адамс заметил, что Алиса с интересом смотрит и облизывается на тех людей, которые купили себе мороженое из ларька-вагонетки. Её взгляд, полный немого, жадного любопытства, скользил по ярким этикеткам и, главное, по счастливым лицам детей, слизывающим с рожка и пальцев сладкие подтёки. И Вествуд решил порадовать ребёнка. Все эти бесконечные “нельзя”, шлейки и уроки поведения были необходимы, но сейчас, под мягким осенним солнцем, ему захотелось дать ей что-то простое и хорошее. Пусть вспомнит, спустя десятилетие дикости, что такое мороженное и чистая, детская радость от него. – Что, Алиса, мороженое хочешь? – спросил он, следуя за её взглядом. Его голос стал мягче. – Тогда давай, пошли купим. Пока ещё ранняя осень, грех не воспользоваться. А то упустим. Он подвёл её к ларьку, крепко держа за предплечье, пока сам заказывал. Он купил ей пока самое простое – классический пломбир в вафельном стаканчике. Никаких ярких наполнителей, которые могли бы напугать её незнакомым вкусом или химическим запахом. – На. – сказал он, протягивая ей холодное, сладкое лакомство. – Только не кусай сразу, а то зубы заболят. Алиса осторожно, как дикий зверь, подозревающий ловушку, начала обнюхивать стаканчик. Затем она ткнулась в него носом, быстро лизнув. Глаза её расширились. Холод и сладость стали для её вкусовых рецепторов настоящим, новым леденящим взрывом. Она издала тихий, удивлённый звук и принялась лизать мороженое, смешно скалясь и жмурясь от непривычности холода, не обращая внимания на капли, прилетающие на рукав дока. Адамс смотрел на неё и тепло улыбался. В этот момент она была не пациенткой, не дикаркой, а просто девчонкой с мороженым. И это был, возможно, самый трогательный момент за весь день. (не беря в насчёт еë диких попыток успокоить его ранее). Полизав сладость ещё немного, Алиса потянула холодную вкусность ко рту доктора. Его усы испачкались в белой массе. Ой, Алиса, нет нет.. Ешь, это тебе. Твоë – Отказывался он, мягко отводя вафельный стаканчик от себя ладонью. Ну разве Алиса будет слушать? Пф.. Конечно нет. И как бедный Адамс всё не отнекивался и упирался, в конце концов, ему пришлось принять настойчивую и почти агрессивную заботу от неë, лизнув морозную шапку.