3. Цветущие в трясине

После вылазки за продуктами на шумный рынок Тревизо Эммриха измучала мигрень — причём даже сильнее, чем после первого визита в особняк Блэкторнов. Хуже всего было то, что слова, услышанные перед овощным прилавком, звучали в его мыслях снова и снова. «Рук, что-то изменилось в Рук! Почему в ней... Так много этого старого некроманта?» Эммрих проклинал Злость, который своей болтливостью частенько отвлекал окружающих. Он понятия не имел, как на эти слова отреагировала Рук или сам Луканис — ему было всё равно. Наверное, им же лучше, что это произошло не за ужином в общей столовой. Радовало лишь одно: Злость не почуял в Рук никакого следа скверны... А это значило, что они с Даврином так и не сблизились. Хотя моральные принципы Эммриха стали куда менее строгими после его преображения, разделить Рук с кем-либо ещё не было его основным намерением. Его план был нацелен исключительно на то, чтобы отбить у неё всякую охоту думать о других; однако, учитывая характер девушки, её молодость и то, какой властью Эммрих обладал над ней за счёт своих способностей, можно было заключить, что такое наказание было слишком строгим. В конце концов, постыдные мысли бывали у всех. Последние его фантазии, кстати, включали троих... Будто услышав его мысли, девушка вошла без стука. Эммрих узнал её по звуку шагов, поскольку накрыл излишне чувствительные глаза плотным компрессом, и благодарно улыбнулся: принимая во внимание его мигрень, она не создавала шума. — Как ты себя чувствуешь? Рук присела в ногах кушетки, которую он позаимствовал у Тааш, и накрыла его пальцы своей ладонью. Говорила она шёпотом. — Уже лучше, душа моя, — неожиданно для себя ответил Эммрих. — Но ты же пришла не для того, чтобы меня пожалеть? Рук вздохнула. Это было что-то новенькое. — По правде говоря, я струсила. Не смогла спросить Даврина о том, что ты... Сказал мне в прошлый раз. И поэтому избегала тебя, но сегодня... — ...Я был измотан после нашего путешествия, и ты решила, что я слишком устал, чтобы злиться? — насмешливо закончил за неё Эммрих. Рук уронила голову — длинные волосы с тихим шорохом разметались по кушетке. — Ты не учла того, что я очень хорошо знаю потребности своего тела, и всегда держу наготове восстанавливающие снадобья. Стащив компресс, Эммрих с хитрой полуулыбкой приподнялся на локтях и сразу встретил полный ужаса взгляд Рук. Непонимающе нахмурившись, он хотел было заговорить, когда она сжала его ладонь двумя руками и затараторила: — Пожалуйста, прости меня, Эммрих... Я сделаю что угодно... Я постараюсь не думать ни о ком, кроме тебя, клянусь... Эммрих не успел произнести и слова, когда она вдруг упала на колени возле кушетки и залилась слезами. — Я недостойна тебя, слишком молода и неопытна, мои порочные желания тебе противны, я знаю... Ты ведь поэтому так долго не отвечал мне взаимностью... Пожалуйста, не отказывайся от меня! Эммрих был искренне напуган. Он и предположить не мог, какая буря разыграется в душе Рук от его слов, пусть и брошенных необдуманно, из желания полностью подчинить её мысли и чувства своей воле. Уставившись на неё, он какое-то время просто смотрел, как она рыдает в голос, дрожа всем телом, и вжимается лбом в тыльную сторону его ладони. Она впервые была искренна с ним, потому что боль и отвращение к себе перевесили её страх не угодить ему. — Ну-ну, Рук... Не нужно... Затрудняясь подобрать верные слова, он неумело гладил её по голове и плечам, чувствовал мелкие уколы вины от каждого всхлипа. Он прекрасно понимал, что это всё было одним большим недоразумением, что его вины здесь нет, что Рук следовало сразу же сказать о том, что ей не нравятся подобные игры... Но, вспоминая, как он говорил с ней и как себя вёл, Эммрих всё сильнее убеждался в обратном. Погружённый в раздумья, он позволил Рук выплакать всю свою печаль. Успокоившись самостоятельно, она заговорила, и её безжизненно ровный голос вернул Эммриха в реальность. — Мне, наверное, стоит уйти. Выпустив его руку, она поднялась и шагнула к выходу, но Эммрих бросился вслед за ней. Развернув её за плечо, он растерянно всмотрелся в заплаканное лицо. — Подожди... — Всё в порядке, Эммрих. Я понимаю. Нет, не то, всё не то! Эммрих чувствовал себя ужасно глупо и беспомощно; что-то разыгралось у него внутри, подобно шторму, что-то отчаянно требовало выхода, однако сердце стучало ровно, пальцы не дрожали, а разум был ясным, как безоблачный день. Ему отчаянно нужны были слова, но он как будто разучился произносить их, разорвал связь между чувствами и звуками, которые их обозначали. Глядя на него, Рук вдруг сморщилась, из её глаз опять потекли слёзы. Привстав на носочки, она коснулась губами его щеки и на мгновение обняла, прижавшись всем телом. Эммрих не успел даже ответить на объятие, когда она отстранилась и вышла, тихо прикрыв за собой дверь. Что происходит?! Дойдя до кушетки и опустившись на неё в полной тишине, Эммрих прикрыл глаза. Нет, он не мог допустить, чтобы его душа настолько омертвела, он отказывался смотреть на страдания ближних и не ощущать ровным счётом ничего. В конце концов, он пока ещё не умер — даже наоборот, его встреча со смертью была отложена на неопределённый срок. Тогда почему он чувствовал себя таким мёртвым? Было, было какое-то решение, которое позволило бы ему это изменить. Он погрузился в Тень вокруг себя, прислушиваясь к отголоскам воспоминаний. «Рук, слушай мой голос! Сконцентрируйся на нём и ни в коем случае не засыпай...» Чёрные подтёки на бледной коже, тёмная кровь на лице, расшитом серебром вороте, длинных волосах. Дракон Гиланнайн напоследок смёл Рук когтистой лапой, ударом задело ярёмную вену. Эммрих зажимает рану куском тряпья в ожидании Даврина, уже бегущего на помощь. «Держись, дорогая, осталось совсем немного...» Даврин падает на колени рядом с ним, без лишних слов прижимает пропитавшуюся кровью ткань к бледной шее. Эммрих, освободив руки, тут же начинает сплетать целительное заклинание, отчаянно надеясь, что оставшейся маны хватит и ткани срастутся правильно... Он тогда боялся. Он и сейчас боится смерти, просто не своей; эта важная деталь ускользнула от него, захваченного иллюзией своего всемогущества. Запомнив этот вывод, Эммрих снова обратился к Тени. Вода тихо плещется у берега далеко внизу; от одного взгляда с обрыва у Эммриха сводит желудок. Он стоит поодаль, пока Даврин вполголоса беседует с Эвкой и Антуаном, и невольно наблюдает за Рук. Та, подойдя вплотную к краю, замирает у самой кромки. Эммрих хочет окликнуть её, но слова встают комом в горле; ему хочется увести её прочь от обрыва, но ноги, будто вросшие в камень, его не слушаются. Совершив над собой усилие, он делает в сторону Рук один небольшой шаг, когда она вдруг теряет равновесие; Даврин мгновенно оказывается рядом с ней и рывком возвращает её на землю. «Ох, спасибо... Я не ожидала, что под моим весом камни начнут осыпаться.» «Будь осторожна, здешние болота были опасны задолго до прихода скверны.» Даврин ловит его взгляд — определённо, с долей упрёка, однако это не всё. «Она оказалась на краю неслучайно, — говорят его глаза. — А ты был совсем близко, но ничего не сделал.» Эммрих вдохнул, вернувшись в реальность всего на мгновение. Его ответственность порой и правда была куда значительнее, чем ему хотелось... А его отстранённость никому не шла на пользу. Только сейчас он понял, что могло твориться на душе у Рук с тех пор, как на её плечи лёгла судьба всего Тедаса. Головная боль вернулась к нему слабым эхом. Помассировав виски, он снова прикрыл глаза и решил отыскать нужные слова во что бы то ни стало. Зал Некрополя, в который даже Эммрих зашёл впервые. Безжизненное тело Манфреда на алтаре перед ним, Рук — замерла справа. На её лице — растерянность напополам с недоверием. «Ты правда позволишь Манфреду умереть?» «Бессмертие — это мечта всей моей жизни, Рук... Я не могу пожертвовать ей, лишив себя единственной возможности.» Внутри у Эммриха холодеет, но он понимает, что не готов изменить своё решение. Только сейчас, спустя, казалось бы, целую вечность, он вспоминает слова Рук, к которым тогда предпочёл не прислушиваться: «Он ведь тебя любил... А ты разве не любил его?...» Эммрих вынырнул из Тени, ощущая тяжесть в груди. Его неизменный помощник и любимый ученик, его милый Манфред, стал жертвой его же амбиций... Было поздно сожалеть о выборе, который уже сделан, но не скорбеть было попросту нечестно, поэтому Эммрих дал себе твёрдое обещание соорудить Манфреду памятник. Тогда все, кто его знал, смогут почтить его память. Отогнав нахлынувшие, но неуместные прямо сейчас мысли, Эммрих поднялся и направился в комнату для медитаций. Рук там не оказалось, и тогда он решил довериться зову сердца; не зря Тень вернула ему именно эти воспоминания. Выйдя из Маяка, он оглянулся по сторонам и тут же заметил одинокий силуэт на одной из башен. Развернувшись и войдя в левую дверь у основания лестницы, нырнул в первый портал, затем — во второй... И понял, что ошибся. Силуэт раздвоился и оказался Нэв и Луканисом; они, видимо, искали уединения. Попросив прощения за беспокойство, Эммрих снова развернулся, и почувствовал, как тяжесть в груди растёт. На Маяке, защищённом древней магией, Рук не угрожало ровным счётом ничего; а вот в реальном мире... Эммрих хотел сразу спуститься к элувиану, но что-то его остановило; переборов внутреннее сопротивление, он скорым шагом направился на юго-восток от главного входа. Растолкав Даврина и без особых деталей объяснив ему свои подозрения, он вместе с ним перенёсся в Хоссбергские трясины и, чудом вспомнив маршрут, нашёл место из своих воспоминаний. Рук стояла на краю, как и тогда. Только в этот раз рядом с ней не было ни души, а в глади болотного озера отражалась луна. Даврин остался вне поля её зрения для подстраховки, как они с Эммрихом условились заранее. Сам Эммрих в нерешительности замер в нескольких шагах от обрыва. Это было иррационально, даже глупо, ведь высота больше не страшила его, однако старые привычки не желали оставлять бессмертного некроманта без боя. — Не стоило, Эммрих. — Голос Рук звучал слегка надтреснуто, но спокойно. — Я бы не смогла разбиться о мягкую трясину даже с разбега. А для того, чтобы утопиться, здесь не хватит глубины. — Есть вещи похуже смерти, душа моя. Эммрих подивился своим словам; Рук обернулась, и на фоне грязновато-чёрного неба стал виден её профиль. — То, что произошло, не входит в число таких вещей... Я справлюсь, профессор Волькарин. Просто дайте мне время. Эммрих поморщился — не от раздражения, а от горечи. Напомнив себе о цели, с которой они пришли, он сделал глубокий вдох и прошёл ещё пару шагов. А потом ещё. И затем ещё один — последний. Рук повернулась к нему лицом и склонила голову; влажная дорожка блестела на её щеке. — В том, что произошло, повинно лишь моё упрямство. Прости меня, дорогая... Я не хотел и не имел никакого права наказывать тебя за твои порывы, за то, кто ты есть. И я должен был сказать тебе это намного раньше, но почему-то решил, что не могу. Он привлёк её к себе и наконец ответил на её объятия. Она какое-то время тихо плакала на его плече, пока он гладил её по волосам. — Скажи, почему ты пришла именно сюда? Эммрих убрал волосы от лица Рук, чтобы увидеть её глаза. — Я сама задавалась этим вопросом — почему не Тревизо, пляжи Ривейна, на худой конец — Минратос?.. Там хотя бы красиво. А потом поняла, что, несмотря ни на что, эти места ещё живы. Это же — мёртвое, лишённое надежды. — Мне кажется, кое-кто из местных жителей с тобой бы поспорил. А как же цветы, что мы нашли совсем недавно? Рук улыбнулась, но не ответила. — Ты ведь не считаешь меня равной себе, так, Эммрих? — То, что у нас есть определённые... Различия, не значит, что я не могу... Ценить тебя, Рук. Несмотря на мой возраст и недавние изменения, я не утратил способность чувствовать — моя холодность была блажью, самовнушением, временным помутнением. — Вот как... Рук улыбалась, её губы были так близко... Эммрих знал, что Даврин их увидит, но не смог сдержаться. Мягко обхватив её подбородок, он приблизил её лицо к своему, и их первый поцелуй разлился теплом по грудной клетке. По теплу изголодались оба, и Эммрих мог поклясться, что они чувствуют примерно одно и то же. Его ладони плавно опустились по её спине, сминая ткань одежды, а желание в кои-то веки согревало, а не обжигало изнутри. Пальцы Рук скользнули на воротничок его рубашки, расстегнули первую пуговицу, а потом вторую и третью, и мурашки пробежали вдоль его позвоночника, когда она коснулась губами его открытой шеи; Эммрих прикрыл глаза, но вскоре перехватил инициативу, расстегнув её куртку во время очередного поцелуя. Всё прочее отошло на второй план, стоило ему увидеть грудь, почти не отмеченную следами его грубого вожделения. Будто извиняясь перед Рук за своё безразличие, он снова и снова припадал к бархатистой коже, на которой едва виднелись мелкие царапинки от неровностей на каменном полу. Вернувшись к её губам, он отстранённо подметил, что рубашка на нём полностью расстёгнута; Рук, еле касаясь, провела ладонями по его груди, затем по поясу и вверх, к лопаткам... И это простое движение заставило его замереть от избытка чувств. Он ощущал, как Рук гладит его снова и снова, как проводит языком по его приоткрытым губам, как целует в уголок рта. Открыв глаза и встретив её взгляд, он понял, что наконец-то нашёл верные слова. — Рук... Я... — Эй, Эммрих! И долго мне ждать твоего условного знака?.. Ох. Даврин вышел из своего укрытия, и, видимо, спросонья не сообразил, что могло занимать у них с Рук так много времени. — Простите, я не знал, что вы тут... Я, пожалуй, пойду. — Нет, мой друг, вы останетесь. Даврин, опешив, застыл вполоборота. — Эммрих... Вы уже составили друг другу компанию. К чему вам третий лишний? Это что, какой-то новый побочный эффект грибного чая?.. Не обращая внимания на его вопросы, Эммрих обратился к Рук, которая инстинктивно прижалась к нему в попытке прикрыть наготу. — Ты хочешь, чтобы он остался, душа моя? Рук неверяще разглядывала его лицо; наверное, за этот вечер Эммрих изменился настолько, что даже его взгляд стал другим. — Но... Зачем это тебе? — Юноша сам виноват, что прервал нас в такой интимный момент. Да и, к чему скрывать — мне самому любопытно попробовать... Так почему бы не сделать это сейчас? Рук оглянулась на Даврина, который не решался к ним приблизиться... Но и не уходил. — Вы пришли вдвоём на случай, если Эммриху не хватило бы смелости подойти к обрыву?.. — В яблочко, — усмехнулся Эммрих. Страж медленно кивнул, видимо, сомневаясь в реальности происходящего. — Даврин может остаться... Но только если захочет. — Ты слышал девушку? Решай. Как Эммрих и предполагал, время на раздумья Даврину не понадобилось. Он с дрожью нетерпения в пальцах расстёгивал на себе доспехи, надетые вопреки крайне настоятельным просьбам поторопиться. Эммрих и Рук улыбались друг другу в губы, чувствуя на себе его взгляд, пока к Тени вокруг них примешивалась третья, неукрощенная и отзывчивая стихия. Оставшись в нательной рубахе и полотняных штанах, Даврин скинул второй сапог в гору снаряжения и, подойдя к паре, расстелил на земле свой плащ. Эммрих, припомнив эпизод после битвы за Тревизо, уступил ему губы Рук, а сам занялся её одеждой. Освободив девушку от всего, кроме белья, он мягко направил их к плащу; длинные волосы Рук разметались по ткани, стоило ей упасть на спину, и Даврин, подчиняясь какому-то известному лишь им троим внутреннему ритму, перешёл от её губ к груди и животу, а потом — и ещё ниже. Создавалось впечатление, что он не только наполняет Тень своими ощущениями, но и чувствует чужие. Эммрих, опустившись рядом с девушкой, продлил прерванный ранее поцелуй и продолжил ласкать её шею. Сама она, запустив пальцы одной руки в волосы Даврина, второй гладила Эммриха по затылку. — Эмм-рих... Имя, вырвавшееся у неё с первым стоном, польстило его обладателю, хотя, по правде говоря, спровоцировал этот стон совсем не он. Посчитав это призывом к действию, Эммрих спустился к груди и со всей нежностью, на которую был способен, сжал губами чувствительный сосок. Рук застонала снова; Даврин углубился в неё и, наблюдая за реакцией, продолжил ласку. Обводя ареолу языком, Эммрих прислушивался к ощущениям от её чувств и прикосновений. Его задачей было довести её до грани и остановиться как раз перед ней; этот эксперимент не должен был закончиться преждевременно. Стоны стали громче и отдавались в Тени эхом нетерпения, пальцы — сжались на шее Эммриха. Покосившись в сторону Даврина, он увидел, что тот закрыл глаза, и позвал его. — Друг мой... Мне кажется, нужно что-то менять. Оторвавшись от своего занятия, Даврин кивнул, заговорщически улыбаясь. — Что?... Нет, пожалуйста, продолжайте... Это было так прекрасно! — Прости, Рук. У профессора, похоже, большие планы на нас с тобой. Придержав волосы Рук, Эммрих помог ей перевернуться и сел напротив; Даврин, схватывающий всё на лету, встал на колени позади неё. — Я хотела этого, но... До сих пор не верю, что мы это делаем. — Поддерживаю. Думаю, среди нас только один не считает происходящее своей влажной фантазией. Эммрих тонко улыбнулся в ответ на замечание Даврина и обратился к Рук, стоявшей на четвереньках между ними. Ласково огладил её щёку большим пальцем. — Всё будет как в твоих фантазиях, только лучше, душа моя... — Ох, Эммрих... Эта ночь уже намного жарче, чем я могла себе представить. — Это только начало. Повинуясь инстинкту, Рук медленно провела языком по подушечке его пальца. Даврин, стащивший рубаху и с видимым усилием развязавший пояс на штанах, сосредоточился на своей зоне ответственности. Взгляд Рук подёрнулся дымкой, и по отголоску её ощущений Эммрих понял, что Даврин уже внутри неё. Он двигался постепенно и очень осторожно, чутко прислушиваясь, чтобы ни в коем случае не причинить ей боли. Этот юноша всё больше нравился Эммриху... Быть может, с ним Рук могла бы стать счастливой? Снова отложив неуместные размышления на потом, Эммрих сконцентрировал своё внимание на Рук. Девушка, еле слышно постанывая, обхватила губами его указательный и средний пальцы. Эммрих только сейчас сообразил, что забыл снять свои золотые кольца. Вид её груди, влажных губ и взгляда из-под ресниц был крайне соблазнителен сам по себе, без добавочных ощущений, и Эммрих, как завороженный, потянулся к застёжкам на поясе. — Рук, у тебя... Всё в порядке? Даврин уже нашёл свой ритм, хорошо заметный на упругой груди девушки. Та, высунув язык под палец Эммриха, утвердительно промычала. Эммрих убрал руку, позволяя ей ответить. — Ты готова, дорогая? — Да... Пожалуйста... Она ловила каждое движение, пока он освобождал себя от мешающей одежды. Когда всё было сделано, она припала к обнажённой плоти и медленно слизнула прозрачную каплю, выступившую на самом кончике. Эммрих снова почувствовал головокружение — не только из-за того, что эффект снадобья начал спадать, но и из-за переизбытка ощущений, которые его измученное тело пропускало через себя. — Надо было раньше к тебе прислушаться... — только и смог вымолвить он. Рук опустилась к самым его бёдрам, её горло сокращалось, даря Эммриху незабываемые ощущения; взяв её за волосы, он корректировал ритм и наблюдал, как её голова поднимается и опускается, как дрожат и вибрируют её бёдра от движений Даврина, как она выгибается ему навстречу. Эммриху одновременно хотелось наполнить её прямо сейчас и продлить эту ночь на целые столетия, чтобы они и дальше содрогались в этом животном танце, чтобы их ощущения свивались, подобно их телам, в пульсирующие узлы наслаждения. Даврин, кажется, близился к финалу; зажмурившись, он двигался особенно размашисто. Услышав стоны Рук, Эммрих понял, что и она уже на грани; ощущения от двух молодых тел, сливающихся в экстазе, подтолкнули и Эммриха к заветной черте. Вибрации голоса Рук всё ощутимее отдавались у него в теле. Даврин несколько раз вошёл в неё и вдруг застыл, напрягся каждой мышцей; под откровенно умоляющие стоны Рук Эммрих излился в неё, с наслаждением чувствуя, как она вновь принимает его целиком... Какое-то время подвигавшись по инерции, все трое остановились. Даврин, разъединившись с Рук, свалился позади неё; Рук, нежно облизав Эммриха, отпустила его и в изнеможении упала на спину. Эммрих прилёг рядом, привычными движениями гладя её по волосам. — Кажется, вы сделали моё домашнее задание за меня, профессор... — прошептала она одними губами; Эммрих припал к ним не в первый и далеко не последний раз за вечер. Потом они лежали в обнимку и смотрели наверх — во внезапно очистившееся от облаков ночное небо. Эммрих смаковал приятную опустошённость Даврина и наполненность Рук, почти не жалея об упущенном моменте.