Глава 3

Гермиона сидела в камере, расположенной в сыром, особо-охраняемом подвале Малфой-мэнора. Её посадили в пустое помещение площадью три квадратных метра без окон и дверей. Единственный выход преграждала старая, ржавая решётка, находящаяся в углу длинного, извилистого коридора. Угол обзора давал ей разглядеть ещё минимум десять камер, но Силенцио, наложенное на каждую (включая её собственную), не позволяло Гермионе заговорить с кем-то другим из заключённых. На третий день заключения она начала пребывать в сознании чаще, чем в отключке. К обеду Гермионе удалось вернуть способность анализировать. Она лежала на полу и чувствовала, как желудок стягивает от голода тугим узлом, а жажда заставляет губы трескаться до мелкой, неприятной крошки тонкого слоя кожи. Грейнджер всеми усилиями загоняла мысли о жизненно важных потребностях в самую глубину своего создания. Единственное переживание, от которого Гермиона так и не могла отделаться, была тревога за Джинни Уизли. Несмотря на то что подруги успели пообщаться всего час после возвращения Грейнджер из Дурмстранга, Гермиона не могла не заметить, как сильно изменилась младшая сестра Рона. Джинни всегда была бойкой и пробивной, но во времена Хогвартса её характер каким-то совершенно непостижимым образом переплетался с безграничной теплотой, заботой и женственностью, которые она раскрывала рядом с Гарри. Сейчас же весь трепет её невинной девичьей души сгорел, оставив после себя пепелище из колких замечаний и мужества, граничащего с безрассудностью. 2 мая 2000 г. Вечер. — Рон встречается с Бруствером и Лианной Джинкенсон, какой-то важной шишкой из министерства, кажется. Они готовятся к приёму иностранных гостей, — сказала Джинни и презрительно сморщила нос, удобно развалившись на кровати, — мой братец никогда не запоминает инструкции Кингсли с первого раза, а значит, — Уизли приподнялась на локоть и посмотрела на часы, — у нас есть примерно часа полтора, чтобы обсудить всё самое важное. — О чём ты хочешь поговорить? — удивлённо спросила Гермиона, успевшая достать подушку из шкафа, бросить её на кровать и удобно расположиться рядом с младшей Уизли. — Обсудим учёбу, стратегию Ордена или состояние Рональда? — На последней фразе Гермиона едва заметно понизила голос. Не успев договорить, она вздрогнула от неожиданности, когда Джинни вырвала из-под неё подушку и слегка ударила Гермиону по лицу, отчего её короткие волосы разлетелись в разные стороны. — О Гермиона, ты не могла остаться такой же скучной, как была в школе, — протянула Джинни, — я хочу поговорить о парнях, разумеется. Нашёлся ли счастливчик, который увидел эту, прошу заметить, довольно подтянутую задницу без уродливых мужских штанов? — Джинни упала на спину Гермионы и, придерживая себя одной рукой, слегка ущипнула подругу за ягодицы, отчего та громко рассмеялась. — Мы в самом деле должны это обсуждать? — Конечно, иначе ни ты, ни я не покинем эту комнату, даю тебе своё слово. — Джинни села на край кровати, демонстративно положив одну руку на сердце. — Был кое-кто, — тихо произнесла Гермиона, чувствуя, как кровь приливает к щекам и кончикам ушей. — Так-так, — протараторила Джинни, и теперь её взгляд был полностью сосредоточен на подруге, — сексуальный профессор? Амбициозный и подающий большие надежды спортсмен? А может кто-то из министерства? — Она перечисляла возможные варианты с хитрым лицом. — Это был Виктор, — на выдохе произнесла Гермиона, понимая, что отделаться от подруги в ближайшее время всё равно не удастся, — Виктор Крам, — добавила она. Несколько секунд Джинни смотрела на Гермиону удивлёнными глазами, пока Грейнджер пыталась мысленно отогнать воспоминания о том, как Крам одной рукой нежно ласкал её правую грудь, а второй рукой массировал клитор. Только жар его тела помогал девушке пережить холодные ночи в мрачной Болгарии. — Значит, нашему брутальному ловцу таки удалось стянуть с тебя трусики? Рон умрёт от возмущения, — воскликнула Джинни и посмотрела на подругу горящими глазами, ожидая подробностей. — Не вижу ни одной причины для его возмущения, — серьёзным голосом проговорила Гермиона, — у нас была детская симпатия друг к другу на фоне гормонального всплеска, но она прошла, не успев перерасти даже в поцелуй, — процедила Гермиона, свернувшись калачиком на краю кровати, — к тому же, я считаю, что мы с Виктором больше никогда не увидимся, — равнодушно продолжила она. — О, ты тут ни при чём. Просто Рон ненавидит проигрывать, а битву за трусики Гермионы у него выгрыз, надеюсь, зубами, — похихикала Джинни, — Виктор Крам. — Да что ты пристала к моему нижнему белью? — Ой, да ладно тебе, не заводись. Секс без обязательств, это неплохо и очень даже полезно, — со знанием дела в голосе проговорила младшая Уизли. — Да неужели? — Гермиона одарила подругу любопытным взглядом, — и давно ты успела убедиться в его пользе? — Через год после того, как умер Гарри, — голос Джинни стал тихим и улыбка сошла с её лица. — Я тоже скучаю по нему, Джинни, — Гермиона потянула подругу за руку и, опустив её туловище на постель, крепко обняла за плечи, — но прошло так много времени, неужели ты никого так и не нашла? Война не место для одиночества. — А я и не искала, — Уизли равнодушно повела плечами, — мы с Гарри… — замешкалась она, — мы с Гарри первый раз были вместе, ну, по-настоящему, на шестом курсе. Он был таким нежным, заботливым и говорил о семье. — Чьей семье? — О твоей, Гермиона, — съёрничала Джинни, — нашей будущей, естественно. Конечно, не сразу, а как только мы бы закончили учёбу, иначе мамочка, а ты её знаешь, связала бы из него чёртов рождественский свитер. Джинни смахнула рукавом слёзы, подбирающиеся к уголкам глаз, и продолжила: — Я не могу и не хочу представлять на его месте никого другого. Война не место для любви, семьи, отношений. Но и без секса я не могу. Потребности, понимаешь? Поэтому справляемся небольшими передышками. 6 мая 2000 г. Из потока собственных мыслей Гермиону вывел пронзительный скрип. Находясь в звуковом вакууме, слух девушки слишком резко реагировал на привычный шум. У решётки, отворённой магическим способом, стоял Долохов, и вид у него был максимально озлобленный. Он взял Грейнджер за волосы и грубо потащил по лестнице в сторону большого зала с угольно-чёрным мраморным полом. В мирное время эта комната предназначалась для многочисленных гостей семьи Малфой, но сейчас каждый миллиметр просторного помещения был пропитан тёмной магией и смрадом сотен смертей. Вернувшаяся после аудиенции у Волдеморта Беллатриса была разгневана и решила в полной мере отыграться на пленнице. Гермиона сорвала связки, крича от нескончаемых пыток и безжалостных попыток проникнуть в её голову легилименцией. Хотя Грейнджер и отбивалась, каждая атака жгучей резью царапала самое основание черепа. Пытки продолжались полтора часа. Остановить безумную ведьму удалось лишь Малфою. Он появился в мэноре в тот момент, когда сознание Гермионы было на грани шока. Она не могла разобрать его слов, не чувствовала прикосновений к своему телу и едва ли понимала, в какой момент он поднял её на руки и вернул в камеру. Однако, как только способность соображать вернулась к Грейнджер, она могла поставить на кон голову Мерлина, что именно болтовня Малфоя остановила Лестрейндж и спасла ей жизнь. Виски пульсировали, а спазм, сковавший голодный желудок, отдавал такой сильной тошнотой, что Гермиона чувствовала привкус желчи на языке. Звуки снова вернулись, но шум в ушах заполнил собой всё пространство вокруг, так что девушка не могла разобрать, кто именно вошёл в её камеру в данный момент. — Тебе нужно выпить несколько зелий и поесть для того, чтобы организм начал восстанавливаться, — раздался чей-то приглушённый голос, но Гермиона не могла разобрать ни человека, обратившегося к ней, ни окончание его фразы. Она ощутила, как чьи-то ледяные пальцы осторожно приподнимают её голову, и почувствовала во рту горький привкус от зелья, которое неизвестный влил в её глотку. Через несколько секунд пелена, окутавшая глаза, спала, и Гермиона смогла разглядеть Драко Малфоя, сидевшего на коленях и склонившегося к её лицу. — Ну что, Грейнджер, очухалась? — равнодушно спросил Малфой, закупоривая склянку с остатками лечебного зелья. Шум в ушах развеялся, и голос слизеринца стал чётким и реальным. — Я сдохла от рук твоей безумной тётки и попала в Ад, раз ты стоишь в моей чёртовой камере и говоришь о еде и лекарствах? — раздражённо прохрипела Гермиона, чувствуя, что речь только начинает восстанавливаться. Внезапно она ощутила жгучую боль в руке: — Ты что, совсем ополоумел бросаться в меня жалящим? — Раз чувствуешь боль, значит, ты не сдохла, — Малфой скривил губы, произнося последнюю фразу, — давно ты освоила окклюменцию? — Какого чёрта тебе нужно, Малфой? — брезгливо произнесла Гермиона, практически выплёвывая фамилию слизеринца ему в лицо. — Грейнджер, давай кое-что проясним, — процедил Малфой ледяным голосом, поднимаясь на ноги, — вопросы здесь буду задавать я. И без того потратил слишком много времени, провозившись с тобой. — Это ещё почему? — Ну, видишь ли, есть у меня перед тобой несколько преимуществ. Как минимум я спас твою жизнь несколько минут назад. Не за что, кстати! — Я скорее поцелую соплохвоста, чем поблагодарю тебя, — прошипела Гермиона, — где Джинни? Что ты с ней сделал? — Она в порядке, — обречённо произнёс Малфой, понимая, что переспорить гриффиндорскую зазнайку ему всё равно не удастся, — заперта в комнате в южной части дома. Я никого к ней не впускаю, а на дверь её комнаты наложены сигнальные чары, поэтому, если кто-то попытается проникнуть в покои Уизлетты, я тут же об этом узнаю. — Малфой сделал несколько шагов и, подойдя к решётке, облокотился на неё. — А теперь давай я всё-таки спрошу всё, что мне необходимо, иначе я никогда не смогу вернуть вас в Мидленд. — Откуда ты… — заговорила Гермиона полушёпотом, удивлённо распахнув глаза, — откуда ты знаешь о Мидленде? — Мать твою, Грейнджер, тебя точно называли самой умной девушкой в школе? — Малфой поднял бровь, — раскинь же ты мозгами, наконец. Гермиона не знала, что ответить, и комнату заполнила тишина. Вдруг она почувствовала, как тошнота подбирается к горлу. Ни одно из принятых зелий не успокоило её желудок, поэтому вся жидкость, поступившая в него за последние десять минут, с горловым звуком покинула её организм, забрызгав пол и правый ботинок Драко Малфоя. — Чёрт, Грейнджер, — выругался слизеринец, — ты умудряешься портить всё вокруг себя. — Малфой раздражённо достал волшебную палочку, очистил обувь и комнату при помощи заклинания и наколдовал кружку с водой, аккуратно поставив её рядом с лежащей девушкой, — я распоряжусь домовикам, чтобы принесли тебе воды, еду и новые зелья. Не блевани ещё и ими. Если ты не восстановишься, то сдохнешь раньше, чем появится возможность вернуться в Орден. С этими словами Малфой вышел из камеры, обновил чары Силенцио и, подняв подбородок, быстрым шагом ушёл из подвала, оставив Гермиону в полном недоумении. Через несколько минут Грейнджер услышала глухой звук аппарации и увидела домовика, протягивающего ей два флакончика с зельями. — Мисс должна выпить это, — произнесла эльфийка, едва заметно покачиваясь на тонких ножках, — а после этого Миппи сможет накормить и напоить мисс. — Приятно познакомиться, Миппи, — произнесла Гермиона, рассматривая домовика. Несмотря на тусклое освещение, Грейнджер не могла не заметить многочисленные рубцы от старых ран на теле Миппи, а также свежие порезы на руке, покрытые тонким слоем спёкшейся крови. Она почувствовала слабую волну ярости, разгоняющую кровь настолько быстро, что в районе груди образовался гигантский огненный ком. Гермиона мысленно прокляла семейство Малфоев за их жестокость, пообещав себе выбраться отсюда и освободить всех пленных, домовых эльфов и других существ, страдающих от жестокости этих самовлюблённых чистокровных снобов. — Ты можешь называть меня Гермионой. — Мисс Гермиона должна выпить зелья, — дрожащим голосом повторила эльфийка, — иначе хозяин Драко расстроится. — Конечно, Миппи, — произнесла Грейнджер, принимая флакончики. Гермиона хотела возразить, сообщив, что ей плевать на чувства Малфоя, и он может засунуть их себе в задницу, но осадила себя, осознав, что ранимый домовик слишком привязан к своему хозяину и воспримет её жестокие слова с обидой. А обижать единственное существо, настроенное к ней без злобы, девушке не хотелось. Выпив флакончики с зельями, Гермиона почувствовала, как по телу прокатилась волна облегчения. Пальцы перестали дрожать, а узел, прочно сковывающий внутренности волшебницы, начал постепенно ослабевать. Ощутив звериный голод, она взяла чашку супа, оставленную Миппи и, не используя столовые приборы, осушила её в несколько глотков, не тратя время на пережёвывание крупы и картофеля. Заполнив желудок, Грейнджер почувствовала тяжесть век и обволакивающее расслабление. Не в силах сопротивляться усталости, Гермиона свернулась калачиком на полу и заснула. Резкий звук прокатился волной адреналина по позвоночнику и заставил Грейнджер прийти в себя. Однако концентрации всё равно не хватило, чтобы оказать сопротивление грубой мужской руке, схватившей её за предплечье и потянувшей к выходу из камеры. Любые попытки высвободиться приводили к тому, что жёсткие пальцы впивались в плечо ещё сильнее. — Шевелись и не дёргайся, сука, иначе я сломаю тебе руку, — прохрипел незнакомый голос. Мужчина, которого Гермиона определённо не видела раньше, наклонил голову настолько близко к её лицу, что она почувствовала тошнотворный запах протухшего мяса из его рта. Не утруждая себя ходьбой по лестнице, незнакомец аппарировал, удерживая Гермиону возле себя. Оказавшись на месте, Грейнджер осторожно посмотрела себе под ноги и почувствовала возвращение неприятного узла в районе горла, когда поняла, что видит перед собой полы гостевого зала Малфой-мэнора. — Как спалось моей дорогой гостье? — нарочито ласково спросила Беллатриса Лестрейндж, проведя кончиком волшебной палочки по скуле Гермионы. — Надеюсь, ты соскучилась также сильно, как и я? — Я уже рассказала всё, что мне было известно, — выпалила Грейнджер, стараясь скрыть страх в своём голосе. — Правда? — Беллатриса развернулась, отошла на несколько шагов, остановилась напротив Гермионы и посмотрела ей прямо в глаза. — Но я до сих пор не знаю, что ты делала возле Хогвартса, и как ты наложила заклинание изменения внешности настолько хорошо, что я не могу его снять. Беллатриса замолчала на несколько мгновений, прежде чем её лицо украсила хищная улыбка: — Я не люблю загадки, милая. И если нужно, сдеру скальп с твоей умной головушки в поисках ответов. Круцио! Грейнджер упала на пол и закричала, чувствуя, как её тело изнутри хлещет невидимый огненный хлыст. Она не могла подавить стоны, тогда как мозг кричал о необходимости рассказать правду, избавив себя от пыток. Спустя несколько секунд Беллатриса опустила древко и подошла к Гермионе, склонившись у её содрогающегося тела. — Раз тебя не берёт ни Круциатус, ни легилименция, я попробую развязать тебе язык своим любимым способом. — Ведьма выпрямилась и достала из кобуры клинок. — У меня есть одна интересная штучка, пропитанная ядом докси. Говорят, агония от него настолько мучительна, что человек рассказывает всё, о чём попросят, лишь бы ему позволили сдохнуть. Беллатриса состроила самую кровожадную гримасу и начала истерически хохотать. Её смех прервался также резко, как и начался. Ведьма молниеносно опустилась на колени и, силой потянув на себя руку Гермионы, начала выводить на её запястье тонкие линии. Спустя несколько минут пол украсили едва заметные ало-красные бусины, а на окровавленной руке волшебницы появилось слово: Лгунья. Всё это время Гермиона чувствовала, как по венам пробежала жгучая волна, заставляющая её кровь кипеть. Жар стал настолько невыносимым, что она начала задыхаться. Грейнджер шире открывала рот, стараясь зачерпнуть как можно больше воздуха, но кислород застревал в районе горла, почти не добираясь до лёгких. С каждой минутой жар усиливался, превращаясь в мучительную агонию, от которой хотелось избавиться и заснуть. — Пожалуйста, — прохрипела Гермиона из последних сил, — умоляю, остановите это. Она начала извиваться, царапая мраморный пол настолько сильно и отчаянно, что на нём оставались кровавые обломки её ногтей. Внезапно в комнату вошёл Драко Малфой. — Тётушка, я связался с Себастьяном Бриком, он подтвердил, что его дочь сейчас находится в Британии. — Драко медленно двигался в сторону Беллатрисы и говорил в быстром темпе, стараясь не выдавать голосом панику. — И что же его дочь делала у защитного купола школы, в которой она никогда не училась? — с недоверием в голосе спросила Беллатриса, медленно покрутив в руке окровавленный клинок. — Он не знает, — сказал Драко на выдохе, — но предполагает, что это связано с её парнем. Симус Финниган, гриффиндорец. — Драко показательно закатил глаза. — По словам Брика, его дочь познакомилась с Финниганом по переписке, и парень задурил ей голову. Он связан с Орденом, я в этом уверен. Помню, как он таскался за Поттером и его друзьями. — Драко скривил губы. — И почему же наш дорогой Финниган не спасает свою подстилку? — Егеря нашли его мёртвым. Видимо, угодил под Аваду. Я думаю, его она и пыталась спасти, но промахнулась с заклятием изменения внешности, — ответил Драко, наблюдая за тем, как рваное дыхание Гермионы становится тише. — Я дам ей противоядие. Думаю, Брик может быть полезен. — Не услышав ответ тётки, Драко опустился на колени и влил зелье в глотку Грейнджер. — Милый Драко, я думаю, ты прав, Брик действительно может быть нам полезен. Если хочет вернуть дочурку и искупить её вину, пусть убьёт премьер-министра, лояльно настроенного к этим грязнокровным выродкам, — произнесла Беллатриса и улыбнулась, — тогда мы её отпустим. А пока посмотрим, что эта милая мышка сможет рассказать нам об Ордене. — Белла, может, оставишь свою кровожадность и хотя бы попробуешь вернуться к здравомыслию? — холодно произнёс Драко, поднимая бровь. — Ты чуть не превратила её мозги в кашу. Если хочешь получить от неё хоть какую-то информацию, пусть придёт в себя. — Хм, — задумалась Беллатриса, вздёрнув подбородок, — отведи её в подземелье. Не хочу, чтобы она сдохла раньше, чем её папаша сделает что-то по-настоящему полезное. И да, милый, мне нужны твои воспоминания о разговоре с Бриком. — Лестрейндж улыбнулась, положив свою руку на плечо племянника. — Не думай, что я тебе не доверяю. Просто хочу увидеть всё своими глазами. Драко кивнул, достав палочку из кобуры и, направив на свой висок, вытащил из головы мерцающие серебряные нити, погрузив их в опустошённый пузырёк от противоядия, влитого в горло Гермионы. Затем он протянул флакон тётке, нагнулся к девушке и аппарировал в свою комнату, удерживая её за локоть. Аккуратно уложив Гермиону на свою постель, он устроился в кресле напротив. Драко сидел в кресле, ощущая, как его тело буквально утопает в мягкой кожаной обивке. Стремительно проносящаяся неделя утомила его настолько, что Малфой ощущал усталость в каждой клеточке своего тела. Стресс и боязнь за собственную жизнь пропитали его до костей, разъедая внутренности и оседая где-то внутри мерзким, кислотным осадком. Драко поднял правую руку и провёл ладонью по лицу, чувствуя на пальцах холодный пот, а его взгляд невольно скользнул к кровати, на которой лежала Гермиона. Малфой не хотел смотреть на Грейнджер, но не мог заставить себя отвести взгляд. Гермиона спала под действием зелья, а её нижняя челюсть едва заметно вздрагивала, будто всё ещё где-то далеко в своих снах девушка продолжала отчаянно бороться за жизнь. И эта внутренняя борьба даже в бессознательном состоянии была знакома Драко настолько хорошо, что он обречённо улыбнулся, продолжая разглядывать лицо волшебницы. Если бы у него только осталась крупица сил, то он непременно выдал бы самый злобный оскал, на который был способен, потому что упрямство и борьба Гермионы злила его, даже не так — выводила из себя. Два года. Два чёртовых года он считал её мёртвой, и за это время мысли о ней настолько редко появлялись в голове Малфоя, что тот успел забыть, как выглядит его бывшая сокурсница. Где-то в отдалённых глубинах памяти Гермиона оставалась той же надоедливой всезнайкой с копной непослушных кудрей, которые отражали её юношеский характер — упрямый, неудобный, раздражающий. Но теперь… Драко мог поклясться, что перед ним была другая Грейнджер. Война изменила её. Малфой не мог представить, где она была и что пережила, но то место, в котором Гермиона успешно скрывалась от Пожирателей смерти, совершенно точно выжигало молодость, отнимая самые беспечные и прекрасные годы жизни в обмен на спасение. Детские черты покинули её лицо, а на их место пришли острые скулы, мешки под глазами и шрам, рассекающий бровь, как лаконичная подпись жестокой судьбы, в чьи лапы Грейнджер добровольно протянула свою душу, обменяв её на призрачный шанс спасти друзей. «И что, Мерлин его подери, случилось с её волосами?», — подумал Малфой, рассматривая короткие спутанные пряди, обрамляющие лицо и кое-где прилипающие к коже. В её причёске больше не было мягкости и юношеской небрежности, а худое, подкаченное тело как нельзя органично подчёркивало образ новой Грейнджер. Даже в агонии Гермиона символизировала собой практичность, силу, выживание и чёртову свободу. В плену, лишённая пищи, извивающаяся под пытками его слетевшей с катушек тётки, Грейнджер каким-то непостижимым образом сумела удержать свою свободу. Охраняя все свои секреты, она оставила выбор только за собой. А у Малфоя никогда не было ни свободы, ни выбора. И это его бесило. Драко буквально сжигала злость: на неё, на себя, на весь этот чёртов дом, давно ставший тюрьмой, в которой Малфой должен был смиренно проживать отведённое ему время. Он ненавидел всё это. Ненавидел покойного отца с его маниакальной любовью к фамильным ценностям, величию рода Малфоев, богатству и статусу. Всё это оказалось гнилым, пустым и лопнуло как мыльный пузырь, стоило только Волдеморту появиться на пороге мэнора. Этот дом, эти стены, эта фамилия — всё было клеткой. Это всегда было клеткой, но прочность её замка Малфой осознал только после смерти матери. Нарцисса была единственной, кто хоть как-то защищал его от происходящего вокруг безумия, а её улыбка была светом, точнее, лучом света, способным пробиться сквозь серость и грязь, прогнившего чистокровного мира. С уходом Нарциссы его мир погряз в кромешной тьме и одиночестве. Один среди этих монстров. Выживи, Драко. И вот теперь в его клетке находился ещё один человек. Лежал без сознания после того, как Беллатриса Лестрейндж едва не отправила его на тот свет при помощи клинка, пропитанного ядом. Та самая Грейнджер, девчонка, которую он должен был ненавидеть по канонам чистокровных традиций. И он пытался, честно пытался, а в детстве у него это даже получалось, потому что ненавидеть всегда было проще. Но сейчас, видя её рваное дыхание, он не чувствовал к ней ничего, и даже то призрачное раздражение в конечном итоге превращалось в злость на самого себя.