Глава 20

Оливия открыла глаза и вытянула руки вперёд, стараясь найти невидимую опору. Мир вращался по спирали, которая, судя по тошноте, доходила прямо до желудка. От головокружения подкашивались ноги, а слабость продолжала сковывать её тело, даже после того, как вестибулярный аппарат вернул себе утерянную при аппарации концентрацию. Внезапно Оливия застонала от боли. Драко чувствовал, как усталость от сражений, убийств и череды продолжительных аппараций подкрадывалась к его сознанию. Покинув Хогвартс, он перенёс их с Оливией в штаб-квартиру у подножья Кембрийских гор, и, к его счастью, хижина оказалась пустой. Драко планировал проверить защитные заклинания и прилечь отдохнуть, как вдруг болезненный стон Оливии нарушил его планы. Повернувшись к ней, он замер от шока. Только после перемещения Драко заметил, что одна из огненных стрел, выпущенная Гойлом, пронзила бедренную артерию Оливии, отчего из её левой ноги не прекращаясь лилась алая пульсирующая жидкость. — Тинки, — заорал он, подставляя своей спутнице плечо. — Что угодно молодому хозяину? — Эльфийка возникла в то же мгновение, приземлившись точно в полоску мягкого закатного солнца, отчего её кожа приобрела пугающий земельный оттенок. — Найди Забини и перенеси его сюда, живо! Эльфийка исчезла с тихим хлопком, а Драко сдавил виски большими пальцами, чувствуя, как эхо беспокойства ударной волной прокатилось по его голове. Нога Оливии была покрыта кровавыми разводами, а на полу скопилась небольшая лужица, что выглядело несколько пугающе. Алая жидкость продолжала пульсировать, выходя из раны с бешеной скоростью. Драко поднял голову и увидел, как её грудь резко поднимается и опускается от рваных вдохов. — Верни меня в Анкоридж и найди доктора Хана! — скомандовала Оливия, морщась от боли, хоть и не могла в полной мере ощутить её из-за скопившегося в крови адреналина. — Потерпи, сейчас здесь появится мой друг, целитель, он тебя подлатает. — Нет! — крикнула она. — Хватит с меня твоей чёртовой магии! Верни меня в обычную больницу, сейчас же! — Оливия начала лихорадочно крутить головой, цепляясь глазами за двери в поисках выхода. — Сакко, угомонись, в тебя угодило заклинание. — Драко склонился над ней и старался говорить тише. — Маггловская медицина не поможет. — Я не хочу… не хочу больше в этом участвовать. — Тело повело в сторону, но она смогла удержать себя, опираясь на стену за своей спиной, а затем схватила Драко за мантию и начала стучать кулаками по его груди. — Это всё чудовищно! И ты… ты чудовище! Убиваешь, словно ты мясник, а не спаситель мира. Я не думала, что всё будет так! Верни меня домой, я не позволю меня в это втягивать! Драко схватил её за запястья и резким движением откинул её ладони. Он брезгливо скривился, словно перед ним вопил птенец гиппогрифа (не приведи Мерлин ему когда-то воочию столкнуться с этим ненавистным существом). Затем он опустил правую руку на её плечо и что есть силы вдавил Оливию в стену, крепко сжимая пальцами тонкую кожу. — А ты думаешь тебя будет кто-то спрашивать? — сквозь зубы процедил он. — У меня есть магия, я перенёс нас на окраину Англии, ты едва ли можешь ходить и, уверяю тебя, уж точно не доберёшься до дома. Мне плевать на твои вопли, на твои желания, я могу убить тебя или позволить истечь кровью, и об этом даже никто не узнает. — Он продолжал сжимать её плечо, несмотря на попытки Оливии вывернуться или ослабить его хватку. — Единственная причина, по которой я вожусь с тобой — твои чёртовы видения, и пока они приносят мне пользу, я не то, что не позволю тебе сбежать, я тебя из-под земли достану, если потребуется. С этими словами Драко убрал руку, но продолжал сверлить Оливию яростным взглядом. —Тогда однажды ночью я перережу тебе глотку, и мы сдохнем здесь вдвоём! — прокричала она, потирая горящее от боли плечо. Кажется, пальцы Малфоя оставят на её теле гематомы. — Желаю удачи, — прошептал он. Затем Драко поднял правую руку, занёс её над левой и одним точным движением рассёк себе вену. Оливия с широко раскрытыми от шока глазами наблюдала за тем, как кисть начала багроветь, когда из раны хлынула кровь, а через несколько секунд кровотечение остановилось, и порез затянулся сам собой. — Что ты за монстр такой? — в отчаянии прокричала она, резко прекратив подавлять всхлипы. — Я не знаю, что ты нафантазировала в своей голове, но я не грёбаный принц, Сакко. Я, как ты верно отметила, чудовище, которому класть на твой драгоценный мир. Мне нужно вернуть мою жену. — Малфой склонил голову и ухмыльнулся. — И ты будешь ползать, научишься гадать по руке, бросишься под Аваду, если это поможет моей цели, поняла меня? Оливия ничего не ответила, позволив рыданиям овладеть своим организмом. Она хлюпала носом, громко вздыхала, периодически откашливалась, но продолжала плакать, пока Драко безразлично сидел напротив неё, и с утомлённым видом смотрел в окно. Его плечи напряглись от неожиданности, когда он услышал тихий щелчок у себя за спиной и, обернувшись, увидел Блейза в сопровождении его рыжеволосой подружки и своего домовика. — Что здесь происходит? — испуганно спросил Блейз, подходя к рыдающей Оливии. — Заклинание угодило в бедренную артерию, — ледяным голосом произнёс Драко, — какое именно я не знаю, что-то похожее на огненные стрелы. Сможешь подлатать? — Сейчас посмотрю, что можно сделать. — Блейз вытянул палочку и наложил на Оливию диагностическую сферу. — Тинки, вернись в Абордин и принеси сушёную печень единорога. — С напускным безразличием, присущим опытным колдомедикам, Забини принялся раздавать указания. — Джин, найди в моей сумке Крововосполняюшее. — Я пока покурю и обновлю чары, — отчитался Драко, направляясь в сторону выхода. Он достал из кармана пачку сигарет и глубоко затянулся. Ярость уже не бурлила под кожей, стремясь во что бы то ни стало вырваться наружу, она, подобно змее, свернулась клубком в области солнечного сплетения и изредка шевелилась, реагируя на внешний шум. Он чувствовал, как воздух вокруг него вибрирует от тёмной магии, становится тягучим и липким, словно слизень, пробираясь в носоглотку, оседая в лёгких, впрыскивая яд в кровеносную систему. Драко не знал, по какой причине истерика Оливии вывела его из себя. Может, это была банальная реакция на стресс, или его опьянило осознание собственного могущества (а пьяные люди, как он знал по своему опыту, крайне редко умеют контролировать свои эмоции). А, возможно, дело было в проклятой диадеме, очертание которой он мог нащупать через карман. Или всё сразу. Это было неважно. Пустяк, который не заботил Малфоя, ведь в эту самую минуту он слышал зов, подчинивший себе все его рецепторы. Зов, на который он не мог не откликнуться.

***

Два дня спустя, Нотт-Мэнор. Он был на пределе. Казалось, что гигантское сверло методично делает череду дыр в его черепной коробке. Глаза заслонила пелена слёз, а ногти стёрлись до мякоти пальцев в попытках расцарапать каменный пол. Это не было пыткой, Круциатусом или другим видом наказания, в коих, Волдеморт, без сомнения, был весьма искусен. Обычная легилименция. Но, когда речь шла о Тёмном Лорде, было ли к месту определение «обычная»? Нет. Только не с ним. В его исполнении ментальное проникновение превращалось в мучительную процессию, во время которой любой несчастный, вынужденный проходить через процедуру проверки воспоминаний, хотел вскрыть себе вены, лишь бы только унять нестерпимую боль. Внезапно всё прекратилось. Крэбб сделал несколько коротких вдохов, что есть мочи, стиснул челюсть, чтобы скрыть предательскую дрожь подбородка, а затем поднял взгляд на своего правителя. — Юность так прекрасна, — прошептал Реддл, — жизнь кажется такой долгой и яркой, хочется мечтать. Но, главное, чем моложе твоё тело, тем сильнее вера в то, что ты сможешь реализовать свои самые смелые амбиции. Расскажи мне о своих желаниях, Винсент? — Мой лорд, я не… — испуганно промямлил Крэбб, опуская взгляд. — А ты, Беллатриса? — вкрадчиво спросил Волдеморт, разворачивая голову к столу, за которым сидели его самые верные приспешники. — Помнишь свою молодость? Какие мечты посещали твою юную голову? — У меня только одно желание, служить вам, мой Лорд. — Белатриса кротко улыбнулась и в миг склонила голову, стараясь выразить глубокое почтение. — Я так и думал, — низким и тихим, как змеиный шёпот, голосом сказал Реддл, возвращаясь к столу. — А вот мальчишка Малфой считает иначе. Он посмел допустить мысль о том, чтобы бросить мне вызов. По залу прокатилась волна неестественно громкого смеха, но Тёмный Лорд коротким жестом руки приказал всем замолчать. — Он проник в Хогвартс, убил моих людей, и ему хватило наглости передать мне сообщение через этого недоумка. — Реддл бросил на Крэбба презрительный взгляд. — Это было весьма занятно. — Он медленно приподнял подбородок и накинул на лицо подобие улыбки. Несмотря на фальшь в мимике Волдеморта, от приподнятых уголков его губ хотелось, что есть силы вжать голову в шею или, как минимум, обнять свои плечи, спасая себя от внутреннего холода. Но у присутствующих на лицах не дрогнул ни один мускул. Большинство Пожирателей были закалены во время первой магической войны. Новобранцы на собственной шкуре осознали, что главный навык, который им необходимо взрастить в себе — умение прятать испуг от Тёмного Лорда. Безжалостность их неоспоримого лидера была константой. Он мог подвергнуть пыткам за скверную новость, невпопад заданный вопрос, опоздание или малейшее нарушение дисциплины, границы которой существовали преимущественно в его голове. Но самое суровое наказание ждало предателей и трусов, ведь страх, по его мнению, низменная эмоция, присущая магглам да грязнокровым выродкам. Однако он методично продолжал продавливать волю своих солдат, делая всё, чтобы его боялись. Такое вот военное противоречие. — Мой Лорд, позвольте мне лично найти и покарать мальчишку, — вновь подала голос Беллатриса. — Я понимаю твой гнев, Беллатриса, учитывая тот факт, что в этом гнусном предателе течёт твоя кровь. — Его алые глаза вспыхнули яростью, от чего Лестрейндж резко замолчала, опуская голову ещё ниже. — Но глупец сам приползёт к нам, тебе не придётся тратить время на его поиски. Он оказался таким же самонадеянным и предсказуемым, как его папаша. Юный Малфой решил оставить при себе… мой подарок, и теперь я чувствую, как его тело наполняется тёмной магией. Он считает эту магию силой, но даже не допускает мысли о том, что не справится с ней. Тьма спутает его разум, оплавит внутренности, и когда она сломает его окончательно, он придёт сюда, будет ползать на коленях и молить убить его. И я, как благородный Тёмный Лорд, выполню его просьбу. — Что мы будем делать с Крэббом-младшим? — поинтересовался Макнейр, желая проявить себя и принести повелителю пользу своим напоминанием. — Повелитель, Винсент готов отдать жизнь, чтобы служить вам! Он был в Хогвартсе и сражался с недоноском Малфоев, чествуя ваше имя, — испуганно затараторил Крэбб-старший. — Твой сын провалил задание нашего Лорда, Ваухан, — возмутимо вмешался Эйвери, — как ты смеешь говорить о чести? — Сегодня я собрал вас здесь, чтобы отпраздновать победу. Нам удалось окончательно подчинить себе Венгрию, и вскоре весь мир будет принадлежать нам, мои верные соратники. Однако вместо того, чтобы радоваться и готовиться к новым миссиям мы вынуждены скорбеть, потому что каждая пролитая капля волшебной крови — это невосполнимая потеря для меня лично, — с апломбом в голосе прошептал Реддл, поворачивая голову к Крэббу-старшему. — Эйвери прав, твой сын очень подвёл меня. Я доверил ему сохранность важнейшей реликвии, а он своими руками передал её в руки Малфою. Из-за него смерть ваших детей, моих лучших солдат оказалась не только жестокой, но и бессмысленной. Это твой проступок как отца. Исправь это. Исправь сейчас же, иначе ты сам ляжешь на пол вместо Винсента, — приказал Волдеморт. С трясущимися от страха руками Крэбб-старший поднялся из-за стола, подошёл к Винсенту, отворачивая голову, чтобы не видеть его расширившиеся от шока и неверия глаза, занёс палочку над головой сына и, боясь промедлить или передумать, протараторил: — Авада кедавра. — Это было благоразумно, — довольным голосом прошептала Беллатриса, насытившаяся чужими страданиями. — Что нам делать, если мальчишка Малфой не придёт? — поинтересовался Эйвери, просиявший от собственной важности. — Разве когда-то я позволял вам в себе сомневаться? — уклончиво спросил Волдеморт. — Нет… нет, ну что вы, мой Лорд, я бы никогда. — Эйвери пошёл на попятную. — А знаешь, ты прав, — улыбнулся Реддл, — мы можем несколько ускорить нашу встречу. Питерс, приведи сюда ту падаль, что ты поймал вчера вечером. — Слушаюсь, мой Лорд, — Питерс кивнул и выскочил из комнаты. — И ещё кое-что, — шёпотом добавил Волдеморт, — с юным Малфоем таскается девушка. Я не встречал её раньше, но в воспоминаниях Винсента я почувствовал её магический потенциал. Это было интересно. — Реддл казался удовлетворённым и заинтересованным. — Эйвери, приведи её ко мне.

***

16 февраля 2002 года, Уэльс, штаб-квартира Ордена Феникса. После того как Забини остановил кровотечение и исцелил рану, Оливию неожиданно скосила лихорадка. Несмотря на то что симптомов простуды, вируса или инфекции, подхваченной во время операции в Хогвартсе у неё, не наблюдалось, она четыре дня тряслась от озноба, пила жаропонижающие и забывалась в беспробудном сне сразу после еды. Оливия стремительно теряла вес, черты её лица ожесточились, а округлость щёк теперь обрамляли резкие скулы. Сонливость и повышенная температура стали естественной реакцией её организма на стресс. Реальность, в которую она попала после аппарации в замок, оказалась настолько жестокой и невыносимой, что Оливия предпочла закрыть глаза и раствориться в неведении, чем ещё раз столкнуться с действительностью. Бойня, устроенная Драко, надломила Оливию, а последующий разговор в хижине окончательно выбил опору из-под ног. Она чувствовала себя сорняком, которому не повезло пустить свои побеги под палящим пустынным солнцем и теперь, растение умирало, роняя на землю лист за листом. Блейз решил остаться в Уэльсе до её выздоровления, тем более Джинни прониклась к Оливии состраданием, и её болезнь отвлекала от собственной скорби. После того как Драко аппарировал в Америку на поиски Оливии, Джордж Уизли был пойман и казнён. А на следующий день после его смерти Рон выкрал у Томаса бомбу с адским пламенем и отправился в Литтл-Хэнглтон. Ему хватило храбрости в одиночку бросить вызов самому безжалостному тёмному магу всех времён, но сил сообщить об этом близким и попрощаться он в себе не нашёл. Рон покинул убежище на рассвете, оставив после себя лишь написанную корявым почерком записку: Пожалуйста, не умирайте. И живите так, чтобы всё это было не зря. Люблю вас.

Рон.

Письмо нашла Джинни, заимевшая привычку просыпаться раньше остальных. Блейза разбудил резкий и громкий звук удара. Вбежав на кухню, он увидел её, лежащую на полу с широко распахнутыми глазами, намертво вцепившуюся в смятый лист бумаги. За миг до его прихода Джинни думала, что умрёт. И, Мерлин, она действительно этого хотела. Когда лёгкие сжались, словно попав под гигантский пресс, а глаза застилала темнота, она уже чувствовала дыхание смерти, опаляющее её горящие, солёные щёки. Или ей так казалось. Но Забини, как всегда, вернул в её сознание ясности, и теперь Джинни пришлось учиться жить не только с гигантской дырой в сердце, но и с паническими атаками. Подробности самоубийственной миссии Рона члены Ордена узнавали из обрывков новостей, опубликованных провластным Пророком. Скитер сообщала о том, что безрассудная попытка террористов напасть на Тёмного Лорда провалилась, и мудрейший из правителей выжил, сумев проявить недюжинные магические способности и аппарировать из собственного дома за миг до взрыва. К несчастью террористов, Волдеморт в момент атаки проводил сверхсекретный допрос, на котором присутствовал только он, допрашиваемый преступник и десяток охранников, поэтому полное руководство магической Британии осталось в целости и сохранности. Но, конечно, жалкие предатели крови должны ответить за каждую отнятую жизнь. Членам Ордена оставалась надеяться на то, что Рону удалось убить змею, но точной информацией они не обладали. Бруствер тоже не побрезговал влиянием газетчиков и сделал из смерти Уизли настоящую сенсацию. Он решил не создавать новый символ сопротивления, вместо этого выжать максимум из гибели старого. Рона практически возвели в ранг святых, нарекли мучеником, а истории о его детстве, воспеваемые оппозиционно настроенными журналистами, нашли такой сильный отклик в сердцах читателей, что те начали трансфигурировать подручные вещи в памятники Уизли, хоть ни один монумент и не пережил пожирательских рейдов. Драко не смог найти в себе сострадания ни к болезни Оливии, ни к гибели Рона. Ему было всё равно. Только скорбь Джинни, её потухший взгляд и мертвецки-бледный оттенок кожи выглядели приятно в его извращённых скорбью глазах. Он неосознанно тянулся к ней, привлекал к разговорам, подкармливая её горем собственную тьму. Хотя та крохотная часть него, не осквернённая яростью и безразличием, искренне хотела, чтобы Джинни выбралась из этого болота. Руководствуясь одним наитием, он с наступлением сумерек выходил на крыльцо, курил и вовлекал в диалог Уизлетту, которая после заката первым делом обновляла охранные чары. Лишь после неловкого и почти всегда не продолжительного разговора, он возвращался в комнату, запирал дверь и предавался долгожданному зову. И сейчас, не изменяя своим традициям, Малфой заносил огненную искру над сигаретой и искоса наблюдал за тем, как Джинни выводит над защитным куполом знакомые ему руны. Закончив, она подошла к Малфою, встала рядом с ним и молча уставилась в горизонт. — Я всё хотела спросить, — неловко начала она, — ты ведь умер, тогда в Хогвартсе, правда? Дин сказал, что своими глазами видел, как в тебя угодила Авада. Я подумала, ему померещилось. Но сейчас, — сказала Джинни, опустив плечи, — сейчас я даже не знаю, во что верить. — Да, — ответил Драко. Сегодня его настроение было сквернее обычного, поэтому откровенничать не было никакого желания. — Это было больно? Умирать, — уточнила Джинни. Малфой повернул голову и с изумлением уставился на неё. — Знаешь, если бы на моём месте стояла Гермиона, она бы сказала, что ты занимаешься апофенией. — Чего? — Поиском скрытого смысла в моих словах. Что бы я не ответил тебе — ты расценишь это как подсказку, руководство к действию, потому что не можешь решиться на такой шаг самостоятельно. Если я скажу, что умирать не больно, ты вздохнёшь с облегчением, узнав, что твой брат не мучался перед тем, как протянуть ноги, а где-то в подсознании отложишь мысль о том, что и тебе будет легко. А если я отвечу, что умирать дьявольски больно, ты будешь искать более… безболезненный способ и решишь собирать новые подсказки, хоть и не можешь себе признаться в этом. Ты ведь только и думаешь о том, чтобы наложить на себя руки, угадал? Он угадал. Джинни днём и ночью думала о смерти. Когда становилось совсем дерьмово, она рисовала у себя в голове подробный сценарий как она встаёт, надевает красивое платье, забирается в сундук с зельями, который Блейз неизменно хранит в угловом кухонном ящике любого убежища. Джинни представляет, как кончиками ногтей подцепляет полупустой флакончик с ядом акромантула, возвращается в комнату, запирает двери, ложится на кровать и опрокидывает бутылёк целиком. Она фантазирует об ощущениях блаженной вялости, растекающейся по телу, размышляет о том, как сначала уйдёт боль, потом притупятся другие чувства, а после исчезнет и она сама. И сейчас, во время очередного ночного разговора, Драко каким-то непостижимым образом прочитал её мысли. Понял её желания по тому, как на мгновение вспыхнул и потух полный решимости взгляд, как дёрнулась шея, а нижняя губа едва заметно задрожала, то ли от жалости к себе, то ли от осознания неизбежности. И это озарение подтолкнуло его открыться. — В детстве я был очень привязан к матери, — неожиданно для себя выпалил он. — Мне казалось, она единственный человек на земле, способный принимать меня таким, какой я есть с безусловной любовью. Её проявления заботы были настолько тёплыми и спасительными, что больше всего на свете я боялся потерять её. Тогда однажды ночью я поклялся, что, если она умрёт раньше меня, я убью себя и отправлюсь вслед за ней, потому что без неё моё существование лишено всякого смысла. Эти воспоминания я крутил у себя в голове много лет, и однажды мой самый сильный детский страх стал реальным — она умерла. Резко и неожиданно. Сначала я впал в оцепенение. А потом стало так больно, что мне хотелось рвать на себе кожу, волосы и вообще нанести любые увечья, чтобы почувствовать физический дискомфорт и унять это мерзкое, сосущее чувство. Но я нашёл себе смысл. Даже несколько. Они меняли друг друга один за другим: месть, поиск свободы, Гермиона. У меня начали появляться причины открывать глаза каждое утро, и я ни на секунду не пожалел о том, что нарушил эту нелепую клятву и не сдох. Но знаешь, о чём я жалел каждую свободную минуту? — О чём? — спросила Джинни, вздрогнув от его вопроса. — О том, что не успел попрощаться. Я не попросил прощения за то, каким был говнюком, не сказал, как сильно люблю её, не пообещал стать наконец достойным человеком. Она ушла слишком рано и неожиданно. Все они так уходят. — Драко ухмыльнулся. — И готов поставить десять галлеонов на то, что миллионы людей прямо сейчас сидят и прокручивают в голове признания, которые не успели озвучить погибшим близким. Но мы волшебники, Уизли. Мы не обязаны терпеть эту сраную вселенскую несправедливость. Джинни почувствовала, как её тело повело в сторону, настолько осязаемым была её растерянность. Слёзы катились по щёкам, рисуя кривые дорожки, но она едва ли не первый раз в жизни решила не прятать свои эмоции, а с надеждой уставилась на Малфоя, вслушиваясь в то, что он ей скажет. Драко засунул руку в карман, что-то нащупал в нём, а потом протянул ей ладонь. Когда он полностью раскрыл её, Джинни увидела крохотный драгоценный камушек алого цвета, тускло мерцающий под бликами ночной луны. — Это Воскрешающий камень. Он поможет тебе встретиться с умершими в последний раз. Попрощайся, Уизли. Позволь себе последний разговор, наори за то, что оставили, признайся в любви, но, главное, попрощайся. Отпусти каждого и начни уже жить, потому что сейчас ты похожа на дохлую курицу. Выбери себе цель, сосредоточься на победе над безносым ублюдком, думая о смерти, представляй, как будут дохнуть они. У тебя теперь есть огромная сила, Уизли. Тебе практически нечего терять. Так попрощайся, а потом вытри сопли и заставь их обосраться от твоей силы. Джинни замерла, скользя взглядом по камню. А затем вздрогнула, будто кто-то невидимый хорошенько встряхнул её за плечи, резко протянула руку, выхватила драгоценность и спрятала к себе в карман, словно боясь, что Малфой передумает. — Спасибо, — прошептала она. — Ага. — Малфой? — Чего ещё? — Блейз сказал, что Оливии лучше. Завтра утром мы переместимся в другое убежище. Орден провёл несколько спасательных миссий, и теперь лазареты переполнены ранеными. Целителям нужна наша помощь. — Не то чтобы я нуждался в подробностях. — Драко пожал плечами. — Не дай ей сломаться окончательно, — прошептала она, — если с Оливией произойдёт тоже самое, что и с… — осеклась Джинни, — ты себя не простишь. Не хочу, чтобы ты чувствовал себя ещё дерьмовее. — Это всё, мамочка? Драко уже развернулся в сторону входной двери, как вдруг Джинни окликнула его снова. — Малфой? — Ну что опять? — раздражённо прошипел он. — А ты, оказывается, можешь быть не таким уж и засранцем, — хихикнула Джинни, — не зря на четвёртом курсе я мечтала о том, чтобы пробраться к тебе в ванну, наколдовать банку массажного масла, взять тебя за… — О, Мерлин, закрой свой грязный рот. Драко захлопнул дверь, удивляясь своему искреннему желанию улыбнуться. Однако стоило ему переступить порог собственной спальни, наложить на дверь запирающие, оглушающие и охранные чары, как его губы соединились в тонкую прямую линию. Он устало плюхнулся на постель и начал наблюдать за тем, как лунный свет переливался в листве молодых деревьев за окном прохудившейся хижины. В детстве отец рассказывал ему, что с заходом солнца на свободу вырывается огромное чудище. Оно питается сердцами грязнокровок, очищая мир от гнусного отребья, но может полакомиться и маленькими непослушными волшебниками. Теперь Малфой знал, что чудище не прячется в шкафу, не протянет к нему мохнатые лапы из-под кровати, наказывая за то, что он ослушался мать. Монстр живёт у него в груди, питаясь счастливыми воспоминаниями, высасывая даже намёк на радость. И по ночам этот монстр становится ещё сильнее. Теперь Малфой тоже ненавидел ночь. — Драко, — знакомый зов волной тихого шёпота прокатился по стенам. Он промолчал. — Драко, мне надо увидеть тебя, — не унимался он, — возьми её. — Не могу, — отрезал Малфой, стараясь стряхнуть наваждение. — Но ты хочешь. Сердце поднималось к горлу, дыхание становилось редким и тихим, в сознании Драко пробуждался безусловный рефлекс, заставляющий его предвкушать и страстно желать предстоящую встречу. Он опустил руку под кровать, достал зачарованную коробку и, отключив магическую защиту, вытащил из неё диадему Ровены Рейвенкло. Когда Малфой положил крестраж к себе на колени и обхватил его боковые пластины пальцами, он почувствовал, как комната заполняется холодом. Удушающая прохлада обволакивала тело, щекотала горло, проникала в лёгкие вместе с кислородом, атрофируя любые переживания, отключая боль, тревогу, страдания. Когда он поднял голову, убедившись, что глаза окончательно привыкли к темноте, в футе от него стояла Гермиона. На ней было то же воздушное платье, что и во время помолвки, только призрачно-земляной оттенок кожи, приправленный серебристым мерцанием, совсем не сочетался с кремовым шифоном. Взгляд у неё тоже был иным. Медовые радужки отливали слабым мерцанием сумеречного неба, но они больше не дарили свет, а поглощали его. Этот взгляд прожигал своим холодом, от него хотелось скрыться, отвернуть голову и наложить на себя согревающие чары. Но внешне это по-прежнему была она. Его Гермиона. Его жена. Те же длинные пальцы, острые ключицы и тонкая талия. Те же густые волосы, вздёрнутый нос, прямая спина и щуплые плечи, которые хотелось обнять. Если только немного притупить сознание и забыть о том, что она умерла, можно даже ненадолго избавиться от пожирающего внутренности одиночества и насладиться её компанией. По этой причине Драко щёлкнул пальцами и приказал появившемуся домовику достать для него бутылку Огдена. Лишь после того, как горло смягчила обжигающая теплота, он прогнал верного эльфа и вернул руки на Диадему. — Ты сегодня поздно, — прошептала она, подходя ближе и проводя пальцами в нескольких миллиметрах от его лица. Драко знал, что Гермиона не может прикоснуться к нему, но по инерции потянулся щекой к её ладони. — Я говорил с Джинни, — ответил он, делая ещё один глоток. — Не уверена, что хочу слышать о ней, — призналась Гермиона, после чего забралась на кровать рядом с Драко, подгибая под себя ноги. — Я никогда не думала, что она окажется такой слабой. Она целыми днями плачет, наслаждаясь своим горем. Я слышала её хлюпанье в комнате за стеной, это было мерзко. Они все мерзкие и жалкие. — Гермиона поджала губы. — Похоронили меня. Забыли меня. Никто из них даже не попытался побороться за мою жизнь. Ты остался один, Драко. Ты совсем один. — Эй, это ты меня бросила! — Прожигающий сосуды алкоголь развязал Малфою язык, заставляя говорить то, в чём он обычно не хотел признаваться. — И всех их. Не смей обвинять людей в том, что они это как-то не так проживают. — Он повернул голову в её сторону и сжал челюсть. — Ты даже представить себе не можешь, что такое скорбь! — Но тебе не нужно скорбеть. — Гермиона наклонилась в его сторону и улыбнулась. — Я ведь скоро вернусь к тебе. Ты же слышал старика на платформе. — Я скучаю по тебе, — признался Малфой после очередного глотка огневиски, — ты побудешь со мной сегодня ночью? — Конечно, — прошептала Гермиона, сворачиваясь калачиком на постели. — Главное, держи диадему покрепче. Не выпускай её из рук, иначе я исчезну.