Часть 2

У Хамуры начались осложнения. Даже спустя полмесяца, он всё ещё не вставал с постели и испытывал проблемы даже с походом в уборную. С чакроканалами вообще что-то дикое творилось. Дух Хамуры был слишком велик для маленького мальчика. Пусть это и было тело его собственного потомка, процент человеческой крови в нём был почти девяносто девять к одному. Естественно, начался какой-то беспорядок, который, с учётом и так ослабленного тела, привёл к полному истощению. Хамура старался держать себя в руках, напоминая себе каждую минуту, что он взрослый мужчина. Даже не мужчина, а старец, дух, близкий к вознесению. Ему не пристало реветь из-за боли. Но детское тело было детским телом и мнением Ооцуцуки не интересовалось. Впрочем, с другой стороны, организм так справлялся со стрессом, так что сдерживаться было незачем. Но Хамура, воспитанный матерью как принц и воин, попросту не мог позволить себе такое поведение. Бессознательное влияние уроков о дисциплине и достоинстве не исчезло даже по прошествии столетий. Поэтому он только изредка постанывал, тяжело дыша. Мать мальчика, Казуе, пусть и сдерживала обещание и ни словом, ни тоном не проявляла агрессию по отношению к мужу, однако же внутренне кипела. Её чакра чистого водного типа, казалось, была готова взорвать саму себя. Хамура видел, как нечто похожее в действительности проворачивала одна из жаб с Мëбоку. Хамура моргнул отяжелевшими веками, вспоминая, как это было. Думалось с трудом, но вскоре получилось мысленно воспроизвести тот случай. Кажется… Это было… Приготовление пищи для головастиков. Огромное количество червяков и жуков было высыпано в огромный чан из кристала и залито водой. А потом одна из жаб накрыла эту массу собственной чакрой и, затем, потянула. Вода резко вспенилась, практически в труху растворяя всё содержимое. Как объяснили раскрывшему от удивления рот Хамуре, созданное с помощью вакуума низкое давление, заставлило воду двигаться быстрее. Такое быстрое расширение и поток разрушили находящуюся в воде органику. Единственное, о чём он тогда думал, что бы было с человеком, окажись он в воде в этот момент. Чакра Казуе своим злобным шевелением поразительно напоминает Хамуре о том процессе. Он так долго об этом размышляет, что в следующий раз просыпается с колотящимся сердцем и криком ужаса после красочного сна, в котором женщина Хьюга взрывает саму себя. Состояние Хамуры, и так достаточно хрупкое, после этого случая ухудшается сильнее. Целители клана пожимают плечами. Сканирования Бьякуганом не приносят никакой пользы. Хамуре понятно почему. Они люди, и какими бы всевидящими ни были их глаза, они не видят за пределами выстроенных между мирами границ. Это правда, что сам он сейчас ограничен, привязан к этому телу, скован печатью, но это всё ещё не делает его обычным человеком, не совсем. Поэтому он видит, как клетки тела находятся в конфликте. Физическая энергия — принадлежит мальчику, духовная — Хамуре. Смешивание происходит с трудом. Очаг работает с перебоями и нужно время, чтобы всё пришло к балансу. Только вот ситуация хуже и хуже. Сущность Хамуры слишком велика для ребёнка, природа души слишком отлична от природы тела. К чему это приведёт, не совсем ясно. Остаётся только ждать. К концу месяца отец действительно начинает паниковать, страх ясно читается в его прикосновениях. Дело в самом факте, Хизаши не привык проявлять нежность и всё то время, пока тело сына бессильно лежало в постели, только бормотал что-то смутно ободряющее и подбадривающее. Хвалил за силу и стойкость, рассказывал о собственном запечатывании, теперь же держит слабой хваткой за руку и гладит волосы. Казуе молчит и отстраняется. Хамура знает, что она балансирует на грани. Отчаянье настолько сильное, что он боится, что её сердце может не выдержать. Проходит ещё одна неделя. Хизаши и Казуе почти не отходят от его тела ни на миг и попеременно то держат его за руки, то неловко приобнимают. И тогда приходит глава клана, близнец Хизаши. Он приходит с приподнятым подбородком, сложенной в печать рукой, которую он прячет в рукаве, и поднятой в защите чакрой. Наверное, он ждёт ссоры. Он ждёт, что Казуе, наконец, взорвётся. Ждёт, что брат накинется. Вместо этого они молчат. Их единственный сын при смерти. Весит в два раза меньше, чем должен, еле дышит и совсем не шевелится. Хизаши даже не смотрит на брата, аккуратными движениями обтирает горящее от жара тело сына влажной тряпкой, расчесывает слипшиеся от пота волосы, поправляет одежду. Казуе вырисовывает узоры на ладони и рассказывает какую-то чепуху о том, какой будет жизнь ребёнка. Хиаши замечает только племянник, на секунду приоткрывший белëсые глаза, но будто даже и не узнаёт, переводя взгляд на мать. Хамура уже чувствует дуновение смерти, когда Казуе вдруг резко поднимается с колен и хватает его тело на руки. Хизаши хрипло зовёт её, но она не обращает внимания, заворачивая сына в одеяло и сажая его себе на бедро. У Хамуры никаких сил, но он соединяет костлявые пальцы в замок за её шеей. Казуе одну долгую секунду стоит на месте, прижимая его к груди. У неё подрагивают плечи, но она не плачет, только целует в лоб и выносит на улицу. Хамура на секунду задыхается от вечерней прохлады и прячет лицо ей в шею. Она носит его по всему комплексу Хьюга, она безразлично выходит за его пределы. Она ходит и ходит, рассказывает о своих генинских днях, о своих сокомадниках, о заданиях, сенсее. — А этот забор я покрасила, видишь? Посмотри, пожалуйста, — она просит, отчаянно надеясь, что сможет его растормошить. Хамура делает это из последних сил, давящее чувство вины за то, что он занял место её сына, заставляет его подчиняться каждой еë прихоти. — Здесь была наша тренировочная площадка, — она указывает подбородком на объект. — А это наша любимая закусочная. С каждым предложением её голос твёрже, а её поцелуи нежнее. Она смиряется. Она прощается. Она хочет, чтобы он на секунду увидел мир дальше клана Хьюга, пускай и через её слова и истории. Хамуре так жаль, что это он слушает всё, а не её сын, что он роняет несколько горьких слëз и шёпотом извиняется, неловко целуя её в скулу и гладя её прямые чёрные локоны. Казуе только сглатывает и улыбается. Родной, тебе не за что извиняться. Хамура больше ничего не говорит, не желая делать ещё хуже и через время перестаёт реагировать на её слова. Казуе очень тяжело вздыхает и около часа качает его на руках, напевая несколько колыбельных. Хамура хрипло мычит, вторя ей. Слова даже близко не похожи на песни матери, но мелодии и мотивы те же. В конце концов, когда-то очень давно он сам их пел своим детям. Через некоторое время Казуе неторопливо пробирается на территорию академии и присаживается на качели, висящие на дереве. Она разворачивает Хамуру лицом к зданию, поправляет одеяло и снова начинает рассказывать истории. Она толкается одной ногой, вторая закинута на колено, создавая устойчивое подобие гнезда для сына. Хамура не вслушивается, но голос у неё приятный и он старается держать себя в сознании. Проходит ещё какое-то время и на лицо задремавшего ребёнка падает лунный свет. Казуе снова напевает колыбельную, прикрыв веками невидящие глаза. Ты засни, родной мальчик, Ты засни, маленький зайчик, Как скажу ты усни, Взор свой тихонько опусти. Луна проснулась, время настало лечь, Луна проснулась, время сны беречь. — Мама, — шепчет тоскливо Хамура, очнувшись. — Мама… Казуе прижимает сына к груди и продолжает петь, он снова присоединяется, не отводя взгляда от луны. Хамура не засыпает в ту ночь, а на следующий день начинает идти на поправку.