Часть 3

На следующий день Хамура держится в сознании целых пять часов подряд. Ауры Хизаши и Казуе полны испуга, это понятно. Они успели примирить себя с мыслью, что их сын умрёт, а его улучшившееся состояние даёт им опасную надежду. Ведь если он все-таки не выживет, удар по ним будет только сильнее. Поэтому они очень осторожны. Давят в себе радость, заставляют себя подходить к делу, — к уходу за сыном, — профессионально. Вряд ли это работает. Хамуре вовсе не обязательно чувствовать их сходящие с ума сигнатуры, чтобы знать, что это так. Их робкие переглядывания, звенящие от напряжения голоса, сияющие как драгоценные камни глаза. Хамура жмурится, смакуя горько-сладкое чувство при виде этого. Он рад, что они рады. Но он не их сын. Он не Неджи, он Хамура. Он не Хьюга, он Ооцуцуки. Он не ребёнок, он старый дух. Который, к тому же, заменяет не только душу ребёнка, но и его тело. Обнаружившая на его голове серебристые полосы, Казуе думает, что он поседел от стресса. Но это не седина, это чакра Хамуры перезаписывает саму структуру этого тела. На лбу бугрятся две шишки не больше миллиметра-двух в высоту. Они думают это из-за печати. Побледневшая больше прежнего кожа, по их мнению, из-за лихорадки и долгого пребывания без солнечного света. К счастью, его аномально большие для человека запасы чакры пока не проявляются. Этому уже было бы трудно найти разумное объяснение. Ему очень жаль, но что поделать? Процесс неконтролируем. Он не переиначит биологию этого тела полностью, но тем не менее. Говоря о прочем, Казуе приняла его просьбу не спорить как абсолют. Хизаши тоже прислушался, несмотря на то, что его Хамура об этом не просил. Узнав, что племяннику стало лучше и он выкарабкался с того света, Хиаши заходил ещё несколько раз. Казуе поначалу игнорировала его, но внутренне бурлила от гнева, но теперь даже её чакра инертна во время визитов Хиаши. Она даже не здоровается, короткий неуважительный кивок это всё, что получает глава клана от невестки. Хизаши безукоризненно вежлив, ни на шаг не отходя от формального обращения. Он не бросается словами навроде: «Он мне больше не брат.» Но это чувствуется в его равнодушии и отстранённости. Хамура видит, как старший близнец внутренне расстраивается. Тот тоже прекрасно понимает, что если бы Хизаши считал его семьёй, то злился бы на него за сына. Обида — значит претензия, а права на нее у члена побочной ветви по отношению к главной нет. Холодность Хизаши говорит об отвержении куда громче слов. У Хамуры от этого зрелища болит душа. Конечно, он примеряет эту ситуацию на себя и собственного близнеца. Всё это кажется диким. Он задается вопросом, как бы он сам чувствовал себя на месте Хизаши. Раскололо бы нечто подобное его с братом отношения? Убавилась бы любовь по отношению к Хагоромо, будь Хамура вынужден подчиняться ему? Он и так подчинялся из уважения и признания навыков близнеца, но изменилось бы это, будь он вынужден? Принуждён. Если бы и его ребёнок, как и он, был заклеймлëн. Вынес бы? Простил? Ему хотелось бы думать, что подобный вариант событий был бы попросту невозможен. Но если бы они были воспитаны с таким мышлением, то стал бы один из них протестовать против печати? Хамура тяжело вздыхает. Гадать бессмысленно, но остановиться почему-то поистине трудно. И ведь и здесь он виноват. Вряд ли бы мальчику было бы также плохо, как Хамуре. Именно его душа вызвала осложнения, которые чуть не привели к смерти. А не было бы этих осложнений… Хамура вновь кидает взгляд на родителей ребёнка. Хизаши занят уборкой, дом за эти недели порядка запылился. Казуе же твёрдыми, слегка болезненными движениями растирает руки и ноги сына. …трудно сказать, как бы всё сложилось. Наверное, Хизаши бы просто злился. Наговорил бы брату всякого, может быть даже подрался с ним. Мужчина, заметив его пристальный взгляд, на секунду прекращает мести полы и смотрит странно нерешительно. Будь он ребёнком, то даже с сенсорным чтением бы не понял, почему Хизаши так выглядит. Но он и сам когда-то был отцом и прекрасно понимает, что заставляет мужчину испытывать стыд и вину. Панические крики ребёнка заставили даже его, духа обязанного не вмешиваться в ситуации, не касающиеся мира в целом, дрогнуть и попытаться что-то сделать. А Хизаши смотрел. Хамура его понимает. Что тогда, что сейчас. Хизаши воспитан в покорности. Пусть и не с самого детства, но это имеет значение. Также, как и то, что печать, вероятно, до этого момента не воспринималась им как нечто ужасное. Унизительное, может, но... Крики сына, вероятно, вызвали у него шок и обездвижили. — Неджи, — прочистив горло, обращается к нему мужчина. Но тут же замолкает, когда сын вздрагивает, и, опустив глаза, возвращается к работе. Хамура продолжает наблюдать за его движениями. Казалось бы, просто метёт веником пол, но выправка всё равно чувствуется в том, как он держится и двигается. — Что-то не так, сын? — Казуе спросила, обратив внимание на его пристальный интерес. Он отрицательно покачал головой, а после всё-таки добавил вслух, желая утешить женщину. — Нет, Хаха-уэ, всё хорошо, — он тихо прошептал всё ещё слабым голосом. Казуе слегка улыбнулась и расслабилась, возвращаясь к своему занятию. Было достаточно легко обращаться к ней, как к матери. Хизаши отцом он назвать не мог, сколько бы ни старался — каждый раз запинался. Естественно, что тот это воспринял по своему. Вот теперь и мог едва ли смотреть на сына, когда тот относительно выздоровел. Какая же ужасная ситуация. Трагедия.