Часть 2

Я вернулся к себе в расположение. Ночь опустилась темная, на небе почти не было видно звезд. Иногда они пробивались, не то через облака, не то через дым от пожаров. Мне следовало бы выспаться, тем более перед новой атакой, но заснуть не получалось. Мысли о том, что я видел в расположении гауптмана фон Штерна, не давали покоя — как и то, что мне все еще не было известно реальное состояние Ганса. Я пробовал писать в госпиталь, но ответа так и не получил. Это ожидание казалось хуже самого жаркого боя.  На следующий день — точнее, это произошло ночью — я получил приказ о смене планов. Похоже, в штабе происходила полнейшая неразбериха. Теперь оказалось, что мне не придется действовать вместе с пехотинцами гауптмана фон Штерна. Да, я зря ходил, но сейчас был даже рад этому. Не очень, конечно, правильно делать выводы о профессиональных качествах человека — офицера и его людей — только из-за личной неприязни. Но у меня всегда было плохо с дисциплиной.  Как я выяснил позднее, горе-посыльный перепутал мою роту с соседней танковой дивизией. Мы были самыми крайними, а в потемках ординаторец не стал разбираться, что за танки перед ним. Хорошо еще не перепутал с русскими. Мне и самого смутило, что до расположения гауптмана пришлось сравнительно далеко добираться. Но, оказалось, они относились к уже другому квадрату. Ладно, об этом уже не было смысла думать.  Был самый разгар октября. Нас ждало не только новое наступление, но и резкая смена погоды. Прошедший ночью дождь принес с собой настоящую осень. До этого здесь было даже тепло, как минимум днем. Но сегодня я выдыхал пар изо рта, а небо было затянуто плотным слоем серых облаков.  Внутри танка было еще более промозгло. Холодная сталь, белый цвет внутреннего интерьера, будто я находился в холодильной камере. Хотя еще даже не началась зима.  За время пребывания в этих местах я уже отвык от слякоти, от влаги. Теперь же, после обильного дождя воздух казался мне густым, а одежда неприятно прилипала к телу. На самом деле это была далеко не самая плохая погода, в какую уже приходилось воевать. Наступление должно было состояться по расписанию.  Вдалеке над крышами домов — хотя сейчас было бы точнее сказать, остовами крыш, — вздымались громады заводских труб. За ними простиралась до горизонта заволжская равнина. В синеватой утренней дымке она казалась нарисованной. Будто это была не реальность, а один из фонов для фотографий, под пейзаж.  Целью было выбить русских с небольшого хлебного заводика, примостившегося между своими гигантскими индустриальными собратьями.  В основном нам приходилось спускаться; путь наш почти все время шел под уклон, вниз, к волжскому берегу. И не столько спускаться, сколько пробираться. Танкам приходилось маневрировать между баррикадами, воронками от взрывов и оврагами. Как только закончились линии домов, начался пустырь. По всей видимости, он тут был и до войны — покрытый редкими кустиками и обломанными деревьями, лишившимися листьев раньше положенного. Или их горелыми остовами, походившими на обглоданные кости, на когти какого-нибудь чудовищного существа, готового вырваться из недр земли.  Впереди маячила железка — рельсы блестели на солнце. На них застыл так и не добравшийся до пункта назначения трамвайный вагон, сгоревший до грунтовки.  Наступление продвигалось в хорошем темпе, может, даже слишком хорошем. Но дурное предчувствие меня не обмануло. В наушниках зашипело, и раздался хриплый голос командира моего, третьего взвода.  — На четырнадцать часов тяжелый русский танк, стреляет из засады.  Было не самой приятной неожиданностью услышать про вражеские танки, тем более тяжелые. Мне хотелось надеяться, что он тут один. Но на всякий случай я отдал приказ заряжать кумулятивный. Залпы танковых пушек заполнили окружающее пространство. Они совершенно затыкали пулеметные и ружейные выстрелы. Только вой заходящих на новый круг Штук прорывался с истошным визгом. Хуже всего было то, что это оказался не просто один тяжелый русский танк: это была засада минимум роты таких танков. Закопанных по башни - мы оказались у них как на ладони, а главное, достаточно близко, чтобы их орудия могли представлять для нас неоспоримую опасность.  Моя радиостанция разрывалась от поступающих запросов. Приходилось крутить головой как проклятому внутри башни, только успевая прикладываться к триплексам. Я был в самой гуще событий, и сознание, по всей видимости, еще не могло смириться с моим новым статусом командира роты.  Вдруг меня дернул за руку заряжающий, Губерт.  — Господин Эггер, Дитер! Я увидел русский танк, слева от нас! Я посмотрел через левые триплексы. Действительно, там был вражеский танк, и только я хотел приказать развернуть башню, как по нему ударила вспышка и повалил черный дым.  Я не успел обрадоваться, как меня дернул уже наводчик — посмотреть вперед.  На меня, на мой танк смотрело дуло вражеского КВ. Он слегка повел им вверх и вниз. Я только успел открыть рот, чтобы отдать приказ стрелять. Но русский «покрестил» нас первым. Раздался оглушающий хлопок, а следом удар, будто кто-то с размаху въехал мне коленом под дых. В глазах потемнело. Раздался нарастающий звон в ушах. Окружающий же звук теперь был таким, словно меня погрузили под воду. Через мгновение ко мне вернулось ощущение собственного тела — я был жив, я даже был цел.   Русский танк попал в трансмиссию; это нас всех спасло. Но мы были обездвижены. Сидевшим внизу досталось больше. Радист потерял сознание, а водитель ничего не слышал: он теперь только беспомощно крутил головой и смотрел на меня широко открытыми глазами. Мой наводчик и заряжающий были живы. Я сплюнул на пол слюну с соленой сукровицей.  Все что мне оставалось, это пересесть за один из пулеметов. Это был не первый раз, когда мой танк подбивали. Не первый раз, когда меня контузило — но теперь я действительно испугался. Мне уже второй раз удавалось избежать в Сталинграде смерти, по воле Фортуны, но будет ли она благоволить мне и в третий? Все же, мой танк еще мог стрелять, и я отдал приказ вести огонь из всего, из чего было возможно.  Поле осталось за нами, но потери были внушительные. Русские нас и впрямь подловили. Еще более удивительно, что они нашли место посреди города, чтобы вкопать свои танки по башни. Противник не собирался сдаваться, что бы не писали во всяких «Беобахтерах». Вскоре мой танк смогли отбуксировать — ему был путь только на рембазу. А мне следовало бы обратиться в лазарет, голова все еще трещала.  Врач осмотрел меня, выдал лишь обезболивающее, и только потому, что я его попросил; еще поделился сигаретой. Медикаментов оставалось все меньше, а раненых становилось все больше.  Я был командиром танка, оставшимся без танка. Как и без всего остального: резервы нам резали. Сколько продлится ремонт, было неясно.  Мне пришлось неделю торчать, даже не имея возможности полноценно исполнять возложенные на меня обязанности. Главное, чтобы не решили отправить в окоп с винтовкой. Но я уже ни в чем не был совершенно уверен.  Наверное, было глупо хотя бы перед самим собой отрицать, что я уже слишком устал. В какой-то момент должен был наступить мой предел. Мне уже совершенно не был понятен смысл наших последующих атак. За кой черт нам сдались руины на берегу Волги? Все, что осталось от города, это битые кирпичи и угли. Наша и вражеская артиллерия смела дома и заводы — даже если они и было стратегическим объектами раньше.  Одной из моих забот тогда стал список потерь. Я не видел всей картины там, на фронте, но мне на стол клали листы с рядами фамилий. Многих из этих людей я не знал, но стоило моему взгляду упереться в знакомое имя, как на мгновение перехватывало дыхание.  Шписс моей роты — Вильгельм — приносил эти списки, и с ними связки половинок жетонов. На тонкой леске болтались болванки, звенящие, как легкие колокольчики. За выбитым на них набором букв и цифр скрывались имена людей. Я был так же проклеймен: любой, от солдата до генерала, обязан был носить свою бирку.  Худшей из всего на деле оказалась обязанность писать письма родственникам убитых. Я не знал, какие слова подбирать… Не думаю, что набившие оскомину лозунги это то, что хотели бы услышать безутешные родственники.  Хотя черт его знает: если бы одна из этих поминальных карточек пришла на меня, возможно, тогда я стал бы, наконец, правильным сыном. Мой портрет поставили бы в зале, рядом с портретом деда, воевавшего во Франко-Прусскую.  В ладони нагрелась половинка жетона фельдфебеля Лиска. Он воевал в моем взводе раньше. Надпись еле читалась, это был обугленный кусок металла. Искореженный жетон явственно говорил о постигшей его владельца участи.  Фельдфебель Лиск больше не был человеком, он был обугленным куском плоти. Я вспомнил запах горелого человеческого мяса. К горлу подступил ком. Воздуха будто стало меньше; меня затошнило. На грязный бетонный пол капала только слюна. В моем желудке было пусто, я ничего не ел сегодня, но мне и не хотелось. Может, действительно было бы лучше в окопе с винтовкой? Обязанность командира — разбираться с потерями, но, может быть, меня тошнит от обязанностей?.. Я пытался узнать, как обстоят дела с ремонтом моего танка, на выдачу нового даже не надеялся. Вместо внятного ответа меня отправили разбираться самому. Это было последней каплей, едва не переполнившей чашу терпения. Стоило больших усилий не послать там всех. Меня сдерживало только осознание, что мой гнев ничего не изменит — танков действительно не было, и людей тоже. На следующий день я уехал с водителем ближайшей попутки до места расположения ремонтных мастерских.  Мы выехали на дорогу, проходившую по территории, давно занятой немецкой армией. Создавалось странное впечатление: встречные дома с выбитыми окнами провожали нас по пути. Никаких людей, никаких животных и каких-нибудь еще звуков, кроме воя ветра и глухих раскатов артиллерии  вдалеке.  Если нам попадались люди, то это были немецкие солдаты, на крайний случай пленные или хиви. Теперь они стали жителями этих руин, подвалов домов с пустыми глазницами. Вскоре кирпичные постройки кончились, за ними шли леса из черных печных труб — молчаливое свидетельство о том, что здесь стояли небольшие деревянные жилища. Они горели как спички, так что на их месте оставались только груды мусора и выложенные печи. Между пепелищами свободно гулял пронизывающий степной ветер, поднимающий на дороге маленькие пыльные смерчи.  Мы двигались на юг, проехали средневековую сторожевую линию. Я не имел ни малейшего понятия, чем являлись, еще и так давно, эти земляные валы, но все называли их «сторожевыми» — что же, пускай ими и остаются.  Пейзаж почти все время был одинаков. На другой стороне речки, разрезавшей город на две части, так же виднелись печные трубы и редкие кирпичные дома. На их фоне, похожий на крепость, выделялся силуэт громадного зернохранилища. Он угрожающе нависал над всем, что его окружало. Единственное здание, продолжавшее стоять — как минимум, так казалось.  Я возвращался в места, где мы уже были в начале сентября. Мой танк отправили так далеко? Это, по крайней мере, объясняло, почему с ним никак не закончат.  С одной стороны, я был встревожен. Мне не хотелось оставлять вверенных людей — какой я после этого командир! Но с другой, сейчас я был не там, не на передовой. Эта поездка могла показаться отдыхом слаще любого сна, и мне так не хотелось, чтобы она заканчивалась. Я бы так и ехал, хоть до самой Германии — главное, подальше отсюда, как можно дальше!    Мы добрались до территории рембазы, расположившийся в неказистых колхозных постройках, ставших уже очень привычными. В прошлом здесь явно находилась станция по обслуживанию сельхозтехники. На подъезде к этому месту, у обочины ржавели несколько старых комбайнов. Я выбрался из кабины и смог размять ноги. Обойдя «опель» по кругу, я закурил. Передо мной был ангар без двери. Внутри кипела работа: несколько техников толкали подвешенный на цепи танковый двигатель. Процесс починки был в самом разгаре. Возможно, это даже была моя машина, хотя там требовалось заменить трансмиссию, так что не факт…  Я прошелся по двору рембазы, пытаясь прикинуть, к кому мне обратиться по своему вопросу. Персонал, занятый своими делами, особенно не обращал на меня внимания, и я решил попытаться найти свой танк сам. Я блуждал между рядами техники, и чем дальше, тем больше эта затея начинала казаться мне бессмысленной: было странно вот так вот потерять целый танк. Хотя, может, я вообще приехал не туда — это была не единственная рембаза в округе. От этих мыслей меня отвлекла возня со стороны главного въезда. На ту же площадку, куда некоторое время назад прибыл мой грузовик, въехала машина. Это был не привычный кубель, а американский внедорожник. Сначала я даже опешил — тем более, водителем был мужчина в советской форме; но с пассажирского сиденья поднялся майор Вермахта. Выбравшись из машины, он спешно поправил расстегнутую шинель и надел мягкую фуражку. Водитель вышел следом; теперь я увидел на его рукаве повязку «хиви». Офицер осмотрелся и, заметив меня, уверенно направился в мою сторону. Видать, он принял меня за кого-то из главных здесь.  Я смог разглядеть майора вблизи. Фигура его была нескладной, но даже так, производившей впечатление: он был высок, худ; его грубые ладони казались очень огромными. Форма на нем была не с иголочки, но, напротив, изрядно помятая; на полах шинели так и оставались затвердевшие куски грязи. Из-за всего этого совсем уж нелепо смотрелись сверкающие новенькие погоны.  Майор подошел ко мне и протянул руку. — Ну, что тут у вас? Дел, я смотрю, невпроворот.  Я привычно ответил на рукопожатие. — Я вот не в курсе, как тут дела. Как раз хотел найти тех, кто знает.  Офицер в ответ хмыкнул, но как-то растерянно.  — Извините, подумал, что вы из местных. Хотя про себя удивился, лицо первый раз вижу.  — Да, я так и понял. Хотел почти то же самое спросить — может, вы знаете, кто тут за главного?  Майор упер руки в бока, посмотрел себе под ноги, а потом на меня. — Так, не дело вести разговор без знакомства, меня не так воспитывали. Я майор Макс Гете из двадцать девятой пехотной дивизии. Мог бы не уточнять, но уже понял, что вы не из сто двадцать девятого батальона.  Я слегка улыбнулся ему.  — Оберлейтенант Дитер Эггер из четырнадцатой танковой.  — Ну вот! Я смотрю, вас далековато занесло от мест, где дивизия сейчас ведет бои. Хотя в августе мы были соседями.  Я кивнул; мой собеседник достал из кармана помятую и размокшую пачку сигарет и закурил одну.  – Да, не близко. Я вообще приехал решить вопрос со своим танком, который отправляли на ремонт. Быть безлошадным командиром танковой роты не самое удобное дело. Майор сделал затяжку и пристально, прищурившись, посмотрел на меня, а потом улыбнулся уголками рта. Мне стало сначала не по себе — тем более, он буквально нависал надо мной своей нескладной фигурой. Но в этом его взгляде и ухмылке не было угрозы. Скорее, столь прямолинейно и явно он изучал меня взглядом. — Да-а, такая обстановка, что у них даже для танкового командира танка не нашлось… Гете выдохнул табачный дым, но уже отстранившись от меня и глядя куда-то в небо. До меня дошел едкий сигаретный запах, точнее, запах дешевого табака. Странно, что уже какой раз мне попадались тут пехотные офицеры, курящие какое-то дерьмо.  Я начал подмерзать: пока мы стояли, ветер проникал через слои одежды и уже добрался до тела. По всей видимости, майор тоже успел замерзнуть. Он рассудил: — Ладно, нужно найти старшего на рембазе. До этого тут был старик Фриц, толковый человек, но потом прилетело от русской артиллерии, и он был ранен. Кто сейчас тут командует, сам не имею понятия.  Мы вошли в тот ближайший открытый ангар. Похоже, у ремонтников был обед. Двое сидели на самодельной лавке, замотанные с ног до головы. Я был готов принять их за пленных русских — тем более, они были одеты в эти стеганые куртки на вате. Но когда Гете спросил их о старшем, они ответили на немецком. Со слов механиков, нового старшего звали Дитрих, и разместился он в небольшой сторожке на краю базы.  Найти этот домик оказалось несложно, он выделялся на фоне гаражей. Это был обычный дом, отделанный досками, типичный для этих мест, покосившийся и с забитыми наглухо ставнями. Он выглядел совсем заброшенным. Пока я глазел на эту хибару и то, как сразу за ней открывалась бескрайняя степь, Гете не стал мешкать и настойчиво постучал в дверь. На удивление, ее сразу отперли. На пороге стоял рыхлый мужчина средних лет с погонами штабс-фельдфебеля, в наспех накинутой на плечи шинели и в кителе без ремня. Очередной призванный из запаса, явно даже не военный человек. Подобных становилось все больше, пока, слава богу, в тылу.  — Доброго дня! Я майор Гете. Вы же исполняете должность начальника рембазы сейчас? Я насчет сообщения о готовности трех бронетранспортеров.  Штабс-фельдфебель неуверенно пожал майору руку. — Ах да! Просто не думал, что вы приедете сегодня, и тем более, я ожидал ординаторца, например. Н-но это не важно, конечно.  Начальник базы сглотнул; комок плавно потек по его шее, на которой было не различить ни подбородка, ни кадыка. Он застегнул шинель и вышел вслед за нами. Штабс-фельдфебель продолжал говорить о состоянии этих бронетранспортеров, иногда заикаясь, как будто он очень волновался — ну, или у него была такая манера речи. Другое дело, что он не затыкался, и я никак не мог вставить свое слово. Тем более, мне резко становилось неудобно перед самим Гете. Но уже проходя через ряды готовой техники, я нашел свой танк. Удивительно, что он был готов, как и то, что на рембазе молчали — или они решили, что это танк, принадлежащий какой-то другой дивизии. Как бы не пришлось сражаться за свою машину, при том, может, буквально кулаками! Штабс-фельдфебель Дитрих — если так подумать, мой тезка, хотя я никогда не был записан как Дитрих, так что, наверное, не считается, — наконец закончил говорить. Я понял, что мне нельзя медлить, и нужно сейчас же вмешиваться в диалог. – Конечно извините, что влезаю. Я оберлейтенат Эггер, и я свой танк забрать хотел. Вот, кстати, и он.  Дитрих на пару секунд задумался, будто вспоминая что-то — наверное, он пытался вспомнить что-нибудь насчет моего танка.  – Хм, д-да, совсем забыл про эту машину, тем более одну, если одну? Хотя, кажется, это из дел человека, которого я срочно сменил, потому вышла накладка… Давайте я разберусь с передачей материальной части господину майору и после перепроверю документы с вами.  Ох, глупо было думать, что тут, на фронте нет бюрократии. Вопреки наивным мыслям, в армии этого оказалось очень много. Но до этого я мог хотя бы обращаться за помощью к Гансу. Удивительно, как ему хватало терпения и усидчивости писать бумаги, передавать бумаги и отчитываться за них. Меня же начинала нагнетать даже сложившаяся ситуация, хотя в ней не было ничего сверхъестественного. Разве в армии редко что-то теряют, даже если это целый танк?  В расположение дивизии я вернулся с этой маленькой победой на поприще военной бюрократии. Потерянная техника была найдена — верно, как раз вовремя. Ведь к моему возвращению был подбит еще один танк и несколько машин.  Начался ноябрь, и ветер становился все холоднее. Туманным утром падал снег, но, только касаясь земли, он сразу таял. Руины города окончательно смешались в серо-сырую бетонную массу, даже, вернее сказать, месиво. Становилось совершенно непонятно, к чему это все идет. Шпис роты, Вильгельм, был уверен, что нам следует готовиться к зимовке в Сталинграде. На самом деле, с ним сложно было не согласиться. Что мы, что русские были обескровлены. Я затруднялся ответить, почему мы все сражаемся за эти руины — тут ничего уже нет. Словно все предпринимаемые действия происходят на автомате, по старой памяти. Когда я очередной раз думал об этом, что мне придется провести зиму здесь, в этой яме, ко мне зашёл Вильгельм. Он принес радиоприемник. Через помехи прорезался знакомый голос — голос нашего горе-вождя:  — Я хотел подойти к Волге в определенном месте, в определенном городе. По чистой случайности он носит имя самого Сталина.  Приемник шипел, не все слова было можно разобрать, но смысл был ясен. — Ах, я совсем забыл, сегодня же День Вермахта. То-то он так расщедрился на пояснения, — усмехнулся я. Вильгельм недовольно скривился. Он явно ожидал, что скажут и про нас, про то, что нам делать дальше. Никто, конечно, не собирался распускать нас по домам. — Меня спрашивают, почему мы не можем сражаться активнее и закончить все это. Потому, что я не хочу, чтобы там был второй Верден! Я возьму Сталинград силами небольших штурмовых групп. Сквозь помехи на радио раздались аплодисменты из зала. Вильгельм повернулся ко мне; в его взгляде читалось толика отчаяния. — Господин Гауптман, вы же понимаете, к чему это все было?   Я неуверенно кивнул. Новое наступление и, скорее всего, совсем скоро. Было бы нам чем наступать еще! Я понятия не имел, что приносят в отчетах Гитлеру. Может, кто-то рисовал там лишние нолики в цифрах.  Обычно про такие дивизии, как наша, писали: «выдохшаяся».  — Пока еще ничего не известно. Нас отведут на переформирование, нам же нечем воевать. Если только он не имел в виду, что группки сформируют из остатков хлебных крошек, — я попытался подбодрить шписа, но вышло не очень уверенно. Вильгельм кивнул; выражение его лица снова стало собранным и строгим.  Никогда не думал, что увижу его смятение. Это ощущалось ровно так же, как если бы мой школьный учитель дрогнул перед учеником. Тем более, что своим высушенным лицом, в маленьких пенсне Вильгельм отчетливо напоминал старого препода. Мне очень не нравилась вся эта ситуация, но нужно было дождаться распоряжений из штаба дивизии. Раз говорил сам Гитлер, то вести должны были прийти скоро. Так и случилось. Я уже готовился к худшему: что наши танки снова будут поддерживать пехоту и саперов среди бесконечных заводских руин, и мы снова понесем потери; и так пока у нас ничего не останется, или пока русским это не надоест — им станет нас жалко. Но, к большому облегчению, новость оказалось такой, которую все с нетерпением ждали: наш полк уводили из города на пополнение.