II

      То, что Лиза видит, не должно её касаться, когда за несколько дней до соревнований им сообщают, что бронь срывается из-за несостоятельности сотрудников отеля, в котором они должны жить на время мероприятия. Из трёх комнат, выделенных им для заселения, осталось только две, и на мгновение ей кажется, что тренер разнесёт буквально весь их тренировочный зал. Его руки заметно трясутся от злости, но он не может позволить себе сорваться на своих подопечных. Антон только оглядывает их снова и снова, пытаясь привести мысли в порядок. Спортсменка хмурится всё сильнее, потому что стала невольной свидетельницей весьма агрессивного диалога между ним и менеджером десятью минутами ранее. И всё же пытается предпринять единственное, по её скромному мнению, верное решение: пальцами обхватывает мужское запястье и утягивает в кабинет тренера, закрывая дверь на ключ. Она не знает, что говорить, поэтому и молчит, усаживая Антона на диван и протягивая ему термос с чаем.       — Спасибо, Лизок, — тренер забирает из её рук напиток, едва касаясь кончиками пальцев, и спортсменка не может не почувствовать, насколько гулко ухает собственное сердце от тактильного контакта.       — Вы же прекрасно понимаете, что мы не можем пропустить соревнования, — начинает она. — Не вижу смысла злиться из-за таких пустяков. Можно же разделить по комнатам. Наверняка по двое-трое человек на кровати поместится — поселим просто группами: девочек с девочками, парней с парнями.       Мужчина кивает коротко, замечая вслух, что можно было бы заранее предупредить, а не в последний момент, и лучница прекрасно его понимает, но так выходить из себя явно не стоит. Она хочет надеяться, что только она заметила резкую смену настроения, но не спешит утверждать на все сто процентов. В практически гробовой тишине мысли наконец выстраиваются в строй обратно, позволяя немного расслабиться. Набокова протягивает руку, перехватывая термос, и тоже делает несколько глотков. Сердце заходится хаотично, стоит подумать о том, что, по сути, это их непрямой поцелуй. Пальцы чуть подрагивают от усталости после многочасовой тренировки и переживаемых эмоций, пока сам Антон наблюдает за ней.       — Волнуешься из-за чего-то? — спрашивает, всё-таки замечая небольшую нервозность, и подходит чуть ближе положенного, тут же облокачиваясь о край стола.       Их бёдра едва касаются друг друга, но этого достаточно, чтобы вздохнуть мысленно и перевести взгляд на лицо напротив, улыбаясь уголками губ в попытках приободрить. Девушка всеми силами показывает, что всё будет хорошо и ей можно доверить любой секрет или переживание. Она уж точно не осудит, наоборот даже: поддержит, приободрит, попытается что-то посоветовать или пересмотреть проблему со стороны. Это максимум, что она может сделать для близкого человека. И всё же девичьи глаза на некоторое время задерживаются на губах тренера, пока проскакивает мысль, что сейчас было бы неплохо его поцеловать в силу идеальности момента, но тем не менее взгляд возвращается к изучению кабинета, будто лучница видит его впервые. Грешная мысль так же быстро отбрасывается, как и появляется. Негоже думать в таком плане о том, кто буквально вырастил в ней человека. Ближе него всё равно никого не будет, так что портить их взаимоотношения — дело последнее.       — Да нет, просто не хочу оставлять Радика непонятно у кого, — Лиза пожимает плечами, отходя от размышлений. — Всё равно страшно, каким бы человек хорошим ни был. Вот оставлю на время соревнований, а потом не заберу, потому что захочется соседке оставить его себе. И что тогда делать? Тогда, кроме Вас, у меня никого не останется.       Знала бы она, насколько сильно ёкает сердце у Антона, стоит услышать последнюю фразу, никогда бы её не озвучила. И всё же он озвучивает: «На этом же жизнь не заканчивается. Да и не заберёт она, не дури голову себе. А даже если так и будет, я тебе нового подарю, договорились?» Набокова тает настолько, что она крепко обнимает тренера, скрепляя руки за его спиной, и почти всхлипывает от тревожного чувства, сдавливающего сердце. Ей очень хочется верить, что ничего с доберманом не произойдёт, но всё же апатичное состояние схватывает желудок в свою стальную хватку, перекрывая доступ и к кишечнику. Из-за этого её почти тошнит, но тёплые ладони, вовремя лёгшие на тонкую талию, успокаивают, пускай и не до конца. Лиза кивает слабо куда-то в грудную клетку, наконец расслабляясь, и некоторое время они стоят так, прежде чем спортсменка делает шаг назад, поднимая голову, чтобы посмотреть в глаза напротив. Она улыбается слабо и говорит, что пора возвращаться, хотя очень не хочется нарушать интимную, с долей недосказанности атмосферу. Тем не менее звонкий женский голос снаружи кабинета заставляет обоих собеседников вздрогнуть от неожиданности. Спортсменка чувствует себя виноватой, однако ничего страшного ещё не произошло.       Тренер открывает кабинет и выходит первым, будто преднамеренно закрывая обзор на внутреннее помещение своей широкой спиной. Набокова не видит, как он хмурится недовольно, но почти сразу наигранно улыбается, будто ничего не произошло. Снаружи слышится раздражённое ворчание, и лучница узнаёт голос супруги Антона. Её сердце замирает в страхе: не то чтобы она боится её, но каждая встреча всегда заканчивается ссорой не в её пользу, так в тренерскую. Ей не нравится, что женщина относится к ней настолько пренебрежительно, будто Лиза пытается увести её мужа. И всё равно девушка ничего сделать не может. Как бы то ни было, виноватой она всё равно чувствует каждый раз, даже если они не видятся. Спортсменка тихонько выскальзывает из кабинета, надеясь, что её не заметила внезапная гостья, но та лишь перехватывает девичий локоть и заставляет обратить на себя внимание. Глаза Анфисы — имя под стать характеру, мерзкое донельзя — смотрят прямо в душу, вынуждая поёжиться и отвести взгляд в пол, а тело — сжаться до размеров атома.       — На твоём месте я бы уже искала, с кем заключить контракт, прежде чем тебя отсюда выкинут, — Набокова сначала бледнеет, потому что это произносится при всей команде, а затем краснеет из-за желания разреветься прямо сейчас. — Или, что ещё лучше, покинь спорт в принципе. В тебе таланта не больше, чем в корове балета.       Антон первое время молчит, как бы прокручивая в голове сказанное, а потом — девушка отчётливо это видит, потому что пытается найти хоть какую-то поддержку сначала у друзей, а после и у него, — сжимает ладони в кулаки настолько, что на внутренней стороне остаётся след от ногтей. Он взбешён до предела — это видят абсолютно все и понимают сразу, что дальше будет, отходя на несколько шагов назад. Мужчина лишь хватает супругу аналогично, как та Лизу двумя минутами ранее, и утаскивает в свой кабинет. Спортсменка же негромко озвучивает: «Бегом собираться и по домам, на сегодня тренировка окончена». Она имеет право так распоряжаться, потому что тренер самостоятельно ещё два года назад возложил на неё несогласованную должность своего заместителя, когда он отсутствует — узнав об этом, никто не стал спорить, так что на этом и порешали. Все одиннадцать человек моментально выходят из зала в спешке, боясь попасть под горячую руку, пока сама спортсменка потирает переносицу, пытаясь понять, как дальше действовать: стоит ли зайти за ними или, может, лучше подождать снаружи? Уйти — точно плохой вариант, потому что они скандалят, судя по крикам с той стороны двери, из-за неё. Моментами она слышит оскорбления в свою сторону, но они утихают каждый раз после падения чего-то явно тяжёлого.       Лизе хочется исчезнуть навсегда. Она жалеет, что родилась на свет вообще, но сделанного не воротишь, поэтому она надевает наушники, включает подборку песен по «time is running out», берёт снаряжение и встаёт в планку, надеясь, что хотя бы это спасёт её от плохих мыслей. Спортсменка на мгновение закрывает глаза, отбрасывая раздражение, запускает первую стрелу и тут же промахивается, обессиленно опуская руки и убирая всё-таки лук на место. Она подхватывает кофту с рюкзаком и выходит из здания торопливо, пока ещё есть возможность ускользнуть незамеченной и скрыться в одном из переулков под сплиновское «Выпусти меня отсюда». Ей душно, тошно и просто отвратительно жить с осознанием, что чудес не бывает и на сто процентов хорошо — а ещё «долго и счастливо» — никогда не будет. Если Набокова уйдёт из спорта, это облегчит страдания как минимум трём людям: ей, тренеру и его жене. И, честно говоря, этот вариант — лучший из двух зол. Без единственной цели — быть первой хотя бы где-то — она переживёт. Вполне возможно, найдёт хобби полезнее, чем стрельба из лука. И всё же будет сложно и достаточно болезненно покидать не только коллектив, с которым проработала почти десять лет, но и карьеру. Это буквально перечеркнёт всё, к чему она стремилась, но по крайней мере избавит от головной боли Анфису. Тем более найдутся и куда более талантливые молодые люди, желающие занять её место.       За мыслями лучница едва замечает, что машина, свернувшая резко из-за поворота на дорогу, мчится в её сторону на достаточно большой скорости, но успевает отпрыгнуть на тротуар обратно под громкий гудок. Рука уже тянется к электронной сигарете, вытаскивая её из кармашка и параллельно включая. Первой мыслью проскакивает: «Надо на крышу», — однако дома ждёт щенок, которого она покинула ещё шесть часов назад, поэтому стоит сначала зайти домой, а позже уже решать по месту. В джинсах раздаётся вибрация телефона, и девушка достаёт его, чтобы мельком глянуть на экран — через два часа нужно ехать в ветклинику, чтобы поставить уши. Чертыхнувшись пару раз, она чуть не опаздывает на автобус в сторону её дома. Остановка находится аккурат напротив, что позволяет сэкономить время, но всё равно нужно будет вызвать такси, чтобы ненароком не опоздать. Лиза думает о том, что стоит вообще отказаться от соревнований, потому что на постановку ушей в сумме может уйти до полугода минимум, что очень затрудняет вообще весь её график жизни, но отрекаться от нового друга она не намерена.

***

      Лиза не знает, что делать, потому что с инцидента в зале трёхдневной давности в аэропорту тренер даже не смотрит в её сторону, сосредоточившись на остальной команде и полёте, что уж говорить об общении. Он бы хоть дал знак какой-нибудь, чем всё закончилось, однако вместо того, чтобы поговорить о случившемся, он меняется местами с одной из лучниц местом, хотя по правилам не имеет на это права и, надев наушники, утыкается в телефон. Её это бесит, потому что это происходит впервые за всё время их общения. На самом деле это спортсменку не касается, но вся проблема заключается в том, что ссорились они из-за неё, а значит, косвенно она всё-таки имеет к этому отношение, поэтому часть полёта девушка проводит в мыслях и попытках придумать, как начать диалог. Ей страшно представить, что случится, если придётся всё же отказаться от всего их маленького коллектива, но пока что этот выход — единственный для неё самой.       — Лиз, — раздаётся сквозь наушник, и девушка чудом слышит обращение, — не пойми неправильно, а чего у вас с этой мымрой?       — Ничего, что должно касаться каждого из вас, — отвечает сухо, не желая делиться собственными проблемами, но вносит небольшую ясность. — Ревнует на пустом месте.       — Я бы не сказала так… — от интонации, с которой говорит Катя, тянет опорожнить желудок, но Набокова только смотрит несколько озадаченно. — Ну, вы с тренером чуть ли не за ручку ходите постоянно, работаете в одном месте и живёте рядом. Да и вообще… Постоянно общаетесь, а взгляды-то какие красноречивые… — лучнице хочется нервно рассмеяться, но выходит лишь сдавленный то ли смешок, то ли всхлип: взгляды да под ручку — это именно то, что не хватало ей.       — И давно ты слухам веришь? — разговор ей до смерти надоел, не успев толком начаться, но девушке уж не терпится дослушать до конца всё, что творится в чужих умах. — Даже если бы между нами что-то и было, всем бы стало это известно в тот же момент. Ты же знаешь, насколько папарацци могут быть дотошными, особенно если это касается молодых талантов и, в целом, медийных личностей.       Собеседница лишь кивает, но диалог не продолжает, уперевшись в какую-то офлайн-игру, за что ей Лиза премного благодарна. Она прекрасно наслышана о том, что любая популярность тащит за собой и сплетни, но до последнего хотела верить, что их маленькую компанию подобное обойдёт стороной, однако чем дальше это всё заходит, тем больше она разочаровывается в мироздании. От собственного бессилия снова и снова она вспоминает родителей, предупреждающих об этом, но, несмотря на это, девушка всё равно оказалась тут, так что смысла сожалеть о решении нет, но вот что делать — непонятно. После соревнований нужно будет только заявить о том, что она покидает спорт, пускай причины толковой, которую она озвучит, нет. Об этом нужно будет подумать, но чуть позже, когда спортсменка всё-таки сможет поговорить об этом с Антоном. Ей очень срочно нужен его совет. Если бы он не пересел на соседнее место, они могли бы обсудить ещё во время перелёта, а теперь необходимо найти удобное время для них обоих.       И вообще, если уж задаваться вопросами… Неужели так сильно заметно, что тренер ей симпатичен? Этот вопрос выделен жирным шрифтом в воспалённом размышлениями подсознании и буквально горит красным, оставляя на сердце ожоги? Где она успела так спалиться? Это же немыслимо. А если, допустим, сам Антон это заметил? Тогда его поведение всё объясняет. Чёрт, об этом нужно кого-то спросить, но из ребят ближе всего сидит Пастухова Катя. В целом, она же посеяла зерно сомнения, её и стоило бы поспрашивать, но вдруг поймёт неправильно? Ну и фиг бы с этим, всё равно выяснить необходимо! Набокова снимает один наушник, выключая музыку, и чуть поворачивает голову к знакомой.       — Кать, — лучница дожидается, когда та обратит на неё внимание и уточняет, — извини, что отвлекаю, мне просто интересно… О каких взглядах ты говорила?       — Как у влюблённых, каких ещё? — она мечтательно улыбается, чем ещё больше вводит в ступор Лизу. — Согласись, тренер весьма привлекательный, и, насколько я знаю, из нашей компании почти все хотят с ним познакомиться поближе. Ты вот смогла, и мы все тебе безгранично завидуем, но, если говорить честно, я не так давно попала в эту группу, и многого не знаю, а вот сплетни про вас изначально были. Говорят, кто-то из парней заметил, что вы слишком часто и тесно общаетесь. Вот и пошли слухи, что вы мутки мутите. Я совсем чуток понаблюдала, и мне кажется, что ты с ним просто дольше знакома, чем кто-либо из нас, но он смотрит на тебя так, будто ты его френдзонишь.       — И всё? — Набокова наверняка выглядит как-то глупо и разочарованно, но это её мало волнует. — А вне нашей группы ты подобные сплетни не замечала?       Какое общение — такие и слухи. Вполне вероятно, они дошли и до его супруги. Если думать об этом в более масштабном плане, то паззл складывается в идеальную до чёртиков картину. Многое объясняется исключительно этим, и всё же… Разве он смотрит на неё так? Может ли он рассматривать девушку в романтическом плане, будучи её тренером, так ещё и женатым? Да, брак по большей части фиктивен, но, судя по поведению Анфисы, та его действительно любит? Или, может, она просто завидует и видит в ней соперницу, потому что Набокова как минимум моложе? Но это же глупости! Вряд ли Антон стал бы так рисковать буквально всем, совершенно не обсуждая эту тему ни с одной из них.       — Я толком и не слежу за новостями, тем более по нашей сфере, — Пастухова пожимает равнодушно плечами. — Мало ли чего там напишут, но иногда на разные писательские сайты захожу. Там иногда такое публикуют, но про вас достаточно немного пишут, и то в контексте.       Девушка благодарит и поспешно отводит взгляд к иллюминатору, на мгновение задумываясь. Сказанное вскользь «… он смотрит на тебя так, будто ты его френдзонишь» не даёт покоя. Сердце глупое ухает куда-то в пятки, отрицая услышанное, пока мозг вопит: «Вот оно, то самое — поймай, проработай, принимай!» Не получается не потому, что не хочется. Просто страшно до жути, что это окажется неправдой. И тогда всё — поминай, как звали: не найдёт её никто, так и похоронят. Ей так хочется верить в истинность фразы, что чуть покрасневшие от вдруг накативших слёз глаза сами находят мужчину и смотрят-смотрят-смотрят, пока он не отвлекается от телефона, видимо, почувствовав, и глядит в ответ с ноткой тоски где-то в самой глубине зрачков. Возможно, ей только кажется, как и то, что уголки его губ чуть приподнимаются в подбадривающей полуулыбке. Почти сразу Антон подмигивает, пока все либо спят, либо тупят в телефонах. От этого на секунду становится легче. И Лиза снова отводит глаза к окну, лишь кивнув — больше для себя, чем для кого-либо другого. Пока никто не видит, она позволяет нескольким слезинкам скатиться по щекам. Глаза сами по себе закрываются, и спортсменка погружается в беспокойный, прерывистый сон, лишь бы не думать, не переживать, не грузиться.       На некоторое время это действительно помогает, пока приземление не выдаётся сумбурным, потому что уши Набоковой закладывает конкретно — спасибо отиту с детства, хотя в последние лет десять он её совсем не беспокоит. Прежде чем уйти на посадку, их всех будят и просят пристегнуться во избежание дальнейших проблем — так нужно по правилам, а лучница их нарушать не любит. Пока самолёт не касается взлётной полосы, она вспоминает, как мама убеждала её поступить в лётное училище, но, несмотря на все уговоры, она пошла учиться на инженера. С момента выпуска аттестат ей так и не пригодился, из-за чего она думает, не совершила ли ошибку и насколько нужно было высшее образование. Конечно, в первую очередь для галочки, но не больше. За все шесть лет с момента получения диплома Лиза так и не смогла понять, какая сфера деятельности её больше всего интересует, — деньги для лучницы всегда стояли в приоритете. Единственное, чему она благодарна — без высшего образования она бы не познакомилась с Антоном. Время летит невероятно быстро, но при этом девушка сожалеет, что контракт заключён всего на десять лет, половина из которых уже прошла. Выйдя по трапу, она дожидается Катю с Олегом и тренером, и они в напряжённом молчании доходят до выхода из аэропорта, вызывая такси.

***

      Разойдясь по комнатам, спортсмены решили немного передохнуть перед ужином и встретиться ближе к половине восьмого в холле, но Набокова всё никак не могла найти себе место, из-за чего всё валилось из рук, а мысли витали вокруг соседнего номера. Антон ни слова не сказал за всё это время, а ей жизненно необходимо задать вопросы ради собственного спокойствия. Сумку разбирать она не решается, потому что взяла с собой только два комплекта одежды: пижаму и то, в чём можно было выйти в общество, чтобы хоть немного проветриться. Наспех переодевшись, она достаёт подик, пряча тут же его в карман, и выходит из комнаты, направляясь в соседнюю, где Олег с тренером уже обсуждают предстоящее мероприятие. Несмотря на то, что сейчас не самое лучшее время для этого, Лиза для себя решает, что чем быстрее это произойдёт, тем легче пройдут соревнование, поэтому легко стучится, надеясь, что её не погонят взашей. Мартынов открывает дверь, представая перед ней в одних шортах, но это мало её смущает: взгляд направлен на конкретного человека, копающегося в своей сумке.       — Привет, — лучница зачем-то здоровается, но продолжает говорить, проглатывая некоторые буквы от волнения. — Антон, мы можем поговорить? Наедине.       — Заходи, закончу сейчас и прогуляемся немного, — тренер улыбается едва заметно и вновь отворачивается к сумке, что-то ища.       Когда мужчина заканчивает свои дела, они с Лизой направляются вниз через холл и выходят прямиком на улицу. В десяти минутах ходьбы, если верить навигатору, находится набережная, поэтому они идут в её сторону в неловком молчании, но вскоре обоим это надоедает, и Набокова начинает говорить:       — Я тогда так позорно сбежала, даже стыдно, — она чуть краснеет, всё ещё не отрывая глаза от хрущёвок. — Я не хочу, чтобы Вы с ней ссорились из-за меня. Я могу что-то сделать, чтобы хоть как-то загладить свою вину? Просто… Честно говоря, я в ступоре — совершенно не знаю, как поступить в данной ситуации, и, если это действительно необходимо, я готова покинуть спорт…       Антон недоумённо смотрит на девушку, будто большего бреда в жизни не слышал, и останавливается, когда они доходят до ограждения от реки, заключая её в свои крепкие руки, обнимая так сильно, как только может, и касаясь губами макушки. Он многое хочет сказать, но не может позволить, потому что тогда доверие между ними совсем пропадёт.       — Ты правильно поступила, что ушла, — у тебя же щенок, за которым нужно ухаживать. Да и вряд ли твоё присутствие хоть что-то изменило бы, — тренер пытается приободрить как может, но пока что получается плохо. — Если тебе так станет легче, после соревнований объявим ребятам, что ты покидаешь нас, но это крайне опрометчивое решение, — он чуть отрывается и перехватывает печальный взгляд, убирая пальцами прядку волос за ухо. — Ты же как родная нам всем, и если уйдёшь, мы лишимся не только талантливой лучницы, но и части нашей семьи. Мы все будем скучать.       — А Вы будете скучать? — Лиза не знает, что хочет услышать, хотя понимает, что, скорее всего, да, ведь просто взять и отказаться от человека, с которым работал не один год, будет очень трудно. — Я весь полёт думала о том, почему Вы поменялись местами с Катей, и хотела ещё тогда спросить, чем всё закончилось, пускай это совершенно меня не касается, но если Вы сможете хоть чем-то порадовать… — лучница чувствует, как сердце болезненно сжимается, а глаза намокают, но не может ничего поделать с собой, потому что одна лишь мысль о том, что им придётся прекратить общение и совместную работу, раздражает и доводит до стресса.       — Так, Лизок, успокойся, пожалуйста, — тренер прижимает её снова к себе, оглаживая позвонки. — Не произошло ничего, что могло бы изменить моего отношения к тебе. Люди ссорятся, мирятся, разговаривают на повышенных тонах, а иногда даже разводятся. Это нормально. И я приму любое твоё решение, каким бы оно ни было. Анфиса — неплохой человек; у каждого есть свои загоны. Хочешь честно? — Набокова кивает куда-то в грудную клетку, всё-таки всхлипывая и позволяя эмоциям взять верх. — Она просто завидует, что ты моложе её, вот и пытается всеми силами конкуренцию устранить. Переживать из-за этого не стоит, понимаешь? У неё не получилось построить карьеру в спорте, — такую, как у тебя, — поэтому и портит нервы. Ты же другая совсем: красивая, умная, талантливая, — и чего уж греха таить, ты остаёшься собой всегда, потому что ты настоящая. И, естественно, я буду скучать по тебе. Наверное, даже больше, чем остальные.       Девушка молчит, подрагивая всем телом от скопившихся эмоций, но сильнее всего её разматывает со сказанного Антоном — для неё это звучит как неозвученное признание. Интуиция вкупе с услышанным будто подсказывает, что это намёк, что у неё есть шанс, но она давит в себе эти мысли, лишь крепче сжимая куртку под вспотевшими от волнения ладонями. Она обещает подумать о том, какое решение примет дальше, но всё же не говорит о том, что если уйдёт, то и общаться они не будут, чтобы не давать тренерской жене повода для ревности. Спортсменка знает, что это не зависть, иначе бы всё можно было решить одним или двумя диалогами. Анфиса ревнует, и это факт. Антон тоже это знает, но не говорит, чтобы лишний раз не баламутить и без того грязную воду. Так они и стоят в обнимку до тех пор, пока Лиза не успокаивается, после чего вдвоём они возвращаются обратно в отель, чтобы успеть на ужин и обсудить дальнейший план действий.       Впереди их ждёт насыщенная неделя и уверенная победа, а то, что должно случиться дальше, — это уже проблема будущего, а не настоящего. И всё же Набокова не может отделаться от тревоги в сердце, будто должно произойти что-то действительно нехорошее. Однако… об этом стоит подумать позже.