Глава 6

В каждом из нас есть что-то такое – хоть кричи,

хоть плачь, а с этим не совладать.

Мы такие как есть, и ничего тут не поделаешь.

      Разговора избежать не получится, Суна прекрасно понимала это, да и автомобиль, маячивший в зеркале заднего вида, не давал забыть – Карам «повис на хвосте» и следовал до самого особняка. Раздражённо вцепившись в руль, она размышляла: вот бы втопить педаль газа в пол и уехать куда глаза глядят — чтобы никто не нашёл, — но на побег не было ни единого шанса. Поэтому сделала то, что было по силам: нарочно сбросила скорость, пропустила пару поворотов, пару раз свернула не туда и попетляла по улицам, прежде чем остановиться у знакомых ворот. Карам водил так, будто хотел на тот свет успеть — быстро и резко, — должно быть, её возня порядком взбесила его. По крайней мере думать, что удалось позлить, было приятно. Хоть какое-то утешение самолюбию.       Оставив охране ключи, поспешила в дом, слыша, как шуршит по асфальту колёсами вторая машина. Теплилась маленькая надежда, что кто-то помешает, но Ялы пустовал, а Карам шёл за ней. Его поступь Суна больше чувствовала, нежели слышала – медведь дышал в затылок. Избавиться от него не могла, но и сдаваться без боя не хотелось.       — Тебе не кажется, что тебя слишком много в моём досуге? – резко развернувшись на каблуках, она первой пошла в наступление. – Такое ощущение, куда бы я ни пошла – везде будешь. Я понимаю, сделка, все дела, но это раздражает, знаешь ли. Личное пространство, слышал о таком? – у него наверняка имелась целая коллекция разного оружия, а у неё – только слова. Карам выпад оценил. Губы, едва различимые за густой щетиной, дёрнулись в усмешке. Изогнул брови, демонстрируя удивление.       Что, не ожидал?       – Столько недовольства для ханым, которая нарушала моё личное пространство много раз и самыми невообразимыми способами… – приближаясь маленькими шагами, Карам остановился совсем близко, возвышаясь над ней, и захотелось съёжиться, сделаться невидимой, только бы исчезнуть с прицела взгляда, разгадать который она не могла. – Твою маленькую шалость с трекером мы уже обсудили, но клуб – это моё личное пространство, так же, как и кафе Махмуда. И моя комната.        Несколько мгновений назад Суна верила в силу своего единственного оружия, но Карам с лёгкостью отобрал его – отобрал и уничтожил. Значит, помнил. Вот теперь она поняла, каково это, быть загнанной в угол по-настоящему. Не им – собственными поступками, которым не было объяснений.       — Заходить поздно вечером в комнату брата своего мужа дурной тон, знаешь ли.        — Аби не твой брат.        — А вот тут, птичка, ты права. Будь Абидин моим братом, я никогда не позволил бы себе коснуться его женщины. Но он не мой брат, а ты не его женщина, — сказал, как отрезал. Воздух в просторном холле стал липким, тяжёлым, мешая дышать, а её ноги сделались ватными.        — Значит, помнишь. Зачем ты сделал это?       — Скучно было. А ты, зачем сделала?       — А у меня привычка такая: муж сестры, брат мужа… Коллекцию собираю. Кого бы ещё поцеловать?       Пять баллов за самоиронию, Суна Шанлы. Жаль, мозгов тебе это не прибавит.        Были бы мозги, не стояла бы сейчас, глядя, как мерцают искорки веселья в ореховых глазах – ему нравился этот странный диалог с нотками корицы и её ответы, которые должны были лететь острыми стрелами, но ломались о броню. Где-то она свернула не туда. Суна шагнула в сторону лестницы, но ёмкое «Стой, мы не договорили» заставило ноги, которые и без того плохо слушались свою хозяйку, прирасти к полу. Веселье Карама улетучилось, как дым.       — О чём ты спрашивала Махмуда? И что он тебе рассказал?       — Ничего такого. Рассказал, что работал на Корханов давным-давно, – ответ Карама не устроил, избавиться от него оказалось не так-то просто (глупо было надеяться), и пришлось выложить всё, что узнала. – Я спросила, что случилось с отцом Абидина, Махмуд ответил, что об этом никто не знает, только водитель.        — Водитель давно мёртв, а его имя неизвестно.       — Но… – мозгов всё же хватило прикусить язык и не говорить о своих планах поискать информацию в старых бухгалтерских документах.        — Суна, не лезь в это, не вороши осиное гнездо, будет больно. 

***

      Начало второго триместра — тринадцатая неделя — ознаменовалось полным исчезновением токсикоза. Ни запахи, ни вид еды больше не вынуждал обниматься с «белоснежным другом», но признаки беременности пропали совсем, и состояние никак не укладывалось в голове. Единственное, что оставалось с ней — отменный аппетит. Махмуд-бей отправлял в особняк всякие вкусности — с его легкой руки к весу прибавился килограмм, но в последнее время Суна слишком похудела, подобные изменения не пугали.        Наконец-то настал день УЗИ, Эсме обещала быть рядом с дочерью, и Суна очень ждала этого момента. Но увидела мать, кутавшуюся в пальто, перед клиникой, без всяких признаков макияжа, со следами бессонной ночи, — такую хрупкую, уязвимую — и сердце болезненно сжалось.       — Прости, Суна, я не смогу, — Эсме извинялась, но сожаление не коснулось её глаз.        — Ничего, мама, я понимаю, — накрыв холодные руки матери своими ладонями, хотела, чтобы та почувствовала её поддержку, но Эсме высвободила руки.        — Я не понимаю тебя, дочка. Зачем ты вернулась к этим людям? Мы бы вырастили твоего ребенка вместе.       — Чичек и Абидин не отказались бы от этого ребенка. Мы растили бы его в постоянной вражде.       — Как ты можешь оставаться там, смотреть в их лица? Неужели у тебя хватает сесть за их стол? Может, ты даже улыбаешься им?        — Мам? — Суна отшатнулась, не желая осознавать, куда ведёт Эсме, но та окинула её тяжелым взглядом и ушла — развернулась прочь, отставила одну. Мечта быть вместе с матерью в такой важный день разбилась вдребезги. Такое желанное свидание с малышом потеряло своё очарование.        — Мам, ты мне нужна, — Эсме, конечно же не слышала, её силуэт затерялся в толпе и пропал из поля зрения.       «Мам, не оставляй меня тут!»       «Мама, мне страшно!»       «Не уходи… мама…»       Вместо тёмного подвала старого дома в Антепе, Суну окружал огромный город, но она не видела ничего вокруг — только очертания холодных стен в темноте. Нужно было пойти одной, но она не смогла. Возненавидела себя за эту слабость, но вдруг из взрослой женщины превратилась в маленькую девочку, которая так сильно боялась гнева отца и нуждалась в защите и любви матери. На негнущихся ногах Суна дошла до машины и смогла сказать водителю только короткое: «Едем домой».       Ялы не мог принести покой — из холла доносились голоса Чичек и Айшен. Услышала, и почувствовала себя ещё хуже. Много раз Суна подслушивала разговоры в этом доме, и сейчас невольно остановилась у приоткрытой двери в кабинет Старшей госпожи. Поймала себя на этом действии и стало противно. Может, Карам был прав. Нужно было уйти, но звонкий голос Айшен остановил.       «Ты говорила, что её не будет, но она всё ещё тут!»       «Терпение, дорогая. Отношения с Абидином в твоих руках, но в остальном наберись терпения. Как только родится ребенок, мы избавимся от неё. А пока что нужно ждать, и не вздумай ничего сделать. Навредишь моему внуку — я тебя с лестницы спущу своими руками».       «Как только родится ребенок, мы избавимся от неё…»       Два голоса слились в единый шум и больше Суна ничего не различала. Зажала руками собственный рот, в страхе закричать прямо здесь, и поднялась в комнату. Хотелось кричать от отчаяния, от злости разнести всё вокруг, а лучше обратить в огонь, но всё, что ей оставалось — закутаться в одеяло, дрожа вовсе не от холода, и тихо плакать.       К ужину спускаться не хотелось, но оставаться в комнате претило ещё больше — Айшен не заставит отсиживаться в углу. Следы слёз скрыл макияж, из шкафа было найдено платье. Как давно она не носила платья… Никто не посмел назвать бы её серой мышью. Суна спускалась вниз к семейному ужину, но отчего-то не покидало ощущение — как будто шла на эшафот. На казнь собственной наивности. Пожалела бы сейчас Айшен, если бы события в старом ангаре повторились? Ответа на этот вопрос не было.        — У тебя сегодня праздник, Суна? — Чичек первой заметила её непривычный облик. Шанлы замерла, так и не дойдя до своего места — его занимала Айшен. Гадюка всё ещё оставалась в Ялы, а теперь посмела сесть рядом с Абидином.        — А что она здесь делает? Синяки прошли, можно уже и домой, — в столовой воцарилась напряжённая атмосфера. Айшен вскинула голову, собираясь ответить. Чичек не сводила взгляда с невестки. Карам же будто кино смотрел, не хватало только попкорна. — Вижу, жизнь тебя совсем не учит. Может, повторить урок? — нарочно неторопливо, выводя каждое слово, Суна наслаждалась видом Айшен — торжественная улыбка сошла с её побледневшего лица.        — Айшен работала с нами допоздна, поэтому мать предложила остаться на ужин, — Абидин всё ещё пытался сгладить обстановку, но её слова прекрасно понял. Точно что прямо перед ним призналась, что имеет отношение к нападению на Айшен.        — В моём доме нет места склокам и скандалам. А место за этим столом для тех, кто ведёт себя достойно, — Чичек смотрелась на месте Халиса-аги впечатляюще. Даже его интонации можно было различить. — Мы все прошли через сложные времена, но пытаемся пережить их. Суна, ты сегодня ужинаешь у себя. Подумай, пожалуйста, о своём поведении.        — Слабо, матушка. В детстве, когда я не слушалась, отец бил розгами и запирал на ночь в подвале. Вы, может, тоже розги где-то прячете? — подведенные алой помадой губы дёрнулись в нервной улыбке. Суна и не думала возвращаться к себе. Не смотря на отсутствие пятой тарелки, заняла место напротив Чичек — то самое, которое обычно занимал Казым-ага, когда гостил в Ялы. Краска сошла с лица «любимой» свекрови, но этого было мало. Слова, что сказала Чичек Айшен днём, всё ещё звенели в ушах, и небольшая конфронтация не могла стереть их.       Ужин прошёл в гнетущем молчании, но Суна вытерпела, ушла лишь когда опустела её тарелка, а следом поднялся в комнату Аби, но лишь за тем, чтобы взять плед.        — Ты действительно имеешь отношение к нападению на Айшен? Значит, и её слова о падении с лестницы — правда? — у Абидина не было никакого права смотреть вот так, с разочарованием, только не после всего, что сделал сам.        — Жаль, что она шею не свернула.        — Ты же не была такой, Суна. Я не узнаю свою жену.        — Как будто ты не изменился. Не ты говорил: я не знал, я не виноват. Твой брат хотя бы не лицемер.       — Сравниваешь меня с ним?        Суна оставила вопрос без ответа и не позволила Абидину уйти из комнаты первым. Особняк душил, стены двигались на неё, и пространство вокруг сужалось. Выйдя на улицу, на спасительный свежий воздух, она обернулась на мгновение, прежде чем поспешить прочь. Если бы кто дал в руки спички — сожгла бы всё дотла без капли сожаления.        Так отчаянно хотелось, чтобы кто-нибудь где-нибудь её ждал, но не нашлось бы в огромном мире сейчас ни одного такого, даже самого маленького местечка. Никому Суна не могла рассказать о том, что творилось на душе, о днях, что она проживала в Ялы, став пленницей собственных поисков мести. Сейран выслушала бы, может быть даже смогла бы понять, но открыть правду сестре — это было бы началом катастрофы. Да и не могла она позволить себе взвалить груз на хрупкие плечи Сейран, когда хранила тайну, связавшую их с Феритом единым чувством стыда на двоих.       Мать… в ней Суна нуждалась больше всего, но Эсме ранила в самое сердце, рана болела, кровоточила и никак не хотела затягиваться. Снова матери не оказалось рядом, когда она была так нужна. Отец понял бы — это Суна знала точно. Понял бы и разнес Ялы, не оставив и камушка. От чего-то подобного как раз важно было его удержать.       Чёрный джип петлял по тёмным улицам, пока не остановился у неприметного здания. Не колеблясь, Суна вошла внутрь — прямиком в пылающий огонь. Она хотела этого: сгореть дотла, чтобы — дай Аллах, случилось чудо — фениксом восстать из пепла.