Глава 9

Птица с шипом терновника в груди

повинуется непреложному закону природы.

      Мягкий приглушенный свет совсем не резал глаза — кто-то заботливо выключил основное освещение, оставив лишь небольшой светильник. Справа пищал незнакомый прибор. В кресле устало откинулся Абидин, прикрыв глаза, а на краю кровати сидел ангел — красивая девушка с добрыми глазами. Больничную палату распознать было совсем не сложно.       — Где я? — хотелось привстать, но девушка остановила. Абидин открыл глаза и тут же оказался на ногах — рядом.       — Вы в городской больнице Алборы, Суна. Меня зовут Алья. Мой муж — Джихан — привез вас сюда. Я врач-гинеколог. С вами все в порядке, и с малышом тоже. На фоне переутомления давление упало. Это не страшно, но нужно беречь себя. Хотите посмотреть на ребенка?       — А можно?       — Конечно можно, — доброта, что исходила от доктора Албора, обволакивала в кокон, уютный и теплый, и совсем не хотелось расставаться с ней. Аби боялся произнести хоть слово, чтобы не нарушить хрупкую тишину — после сложных суток настал момент спокойствия.       Гель холодил кожу, но Суна почти не чувствовала его — на маленьком экране показался ее ребенок, совсем крошечный, но уже сформировавшийся. Алья рассказывала всё, что происходило на экране, ее мелодичный голос убаюкивал, принося душевный покой.       — Пол ещё неточно видно, но, кажется, девочка.       Девочка… ее дочка. Отражение Эсме, Сейран и ее собственное.       Суна не думала про пол ребенка, но услышала и так захотелось поскорее обнять свою дочку. Баловать, скупая кукол, наряжать в красивые платья, плести косички… Растить ее в любви, и никому не давать в обиду. Абидина переполняли схожие чувства. Не в силах отвести взгляда, смотрел на экран, и в глазах было столько света, столько любви. Аби не отвернулся от нее, Суны, бросился за ней в другой город. Все еще любил ее и уже любил их дочку. Лучшее, что они могли дать своему ребенку — это счастливая семья. У ее дочери будет семья — родители, которые живут в любви и согласии, и обожают своего ребенка. Они оба в детстве были обделены родительской любовью, но дочери отдадут все.       Суна готова была смотреть на своего ребенка вечно, но процедура закончилась, нужно было одеваться. Алья дала несколько рекомендаций и посоветовала остаться в клинике до утра. «Конечно, мы останемся», — Аби не рассматривал иных вариантов и готов был запереть жену в палате собственноручно, был близко к этому — чтобы не нашла больше никаких приключений на свою голову. Через некоторое время в палату заглянул Джихан, разговор перетек в обычное русло, но супруга Алборы заметила, что он чем-то встревожен.       «Садык Коркмаз умер. Жаль, хороший был человек. Но он снял груз со своих плеч и ушел спокойно».       Коркмаз? Ей не послышалась фамилия Карама? Абидин ничего не понял, но его и не терзали подозрения, как ее. Слова Садыка, когда Карам зашел в комнату, теперь приобрели совсем иной смысл. Решил, что слишком устала и хочет отдохнуть без разговоров, когда она отвернулась, свернувшись калачиком на узкой кровати. Но если бы он только знал, с кем сейчас были ее мысли...       "Сынок... мой лев..."       Не показалось, Садык смотрел на Карама, произнося эти слова. Теперь стало понятно, почему тот так поспешно ушел из комнаты, и короткий диалог Карама с Джиханом Алборой – пазл сложился.       Абидин стоял на страже ее покоя, но к середине ночи уснул, а Суне никак не спалось — разве могла, когда узнала такое? Больничные стены давили и раздражали. Убедившись, что муж спит, она взяла с вешалки пальто и вышла из палаты. В коридоре никого не было, и собственная идея показалась вдруг глупой. С чего вообще решила, что он где-то поблизости? Но интуиция не подвела: выйдя на открытый балкон, Суна заметила знакомый силуэт.       — Это был не просто знакомый, а твой отец. Мне жаль, — остановившись рядом, хотела сделать что-то, коснуться его ладоней, но рука замерла в воздухе — Карам повернулся к ней и смерил холодным взглядом.       — Не трать слов напрасно. Он не заслужил такую легкую смерть. Садык бросил нас с матерью, забрал все деньги, ее драгоценности. Мы оказались на улице. Мать была беременна. Пошла в какую-то квартиру, и больше не вернулась. Ребенком я не понимал, что с ней случилось.       — А что случилось? — человек, что говорил с ней, пригвоздив к земле холодным взглядом, выводил каждое слово, смакуя ненависть, был совсем не тем, что еще недавно закрывал от пуль. Но она оставалась все та же — слушала, с замиранием сердца, пораженная внезапной откровенностью.       — Она умерла от неудачно проведенного подпольного аборта, — сказал и мороз пошел по коже. Вспомнилось вдруг, как уводил из клиники, и пазл сложился. Суна шагнула вперед, сокращая расстояние между ними, но ее порыв вдруг вызвал у него ухмылку.       — Что, утешать пришла? Не трать время, не нуждаюсь. Иди к мужу, вы ведь только помирились. Какая ты переменчивая, Суна. Еще вчера чемоданы собирала, намереваясь от него сбежать, а сегодня уже за руки держитесь. Аж тошно. Вот только Абидин, не знает, что за жена ему досталась, а ведь ему с тобой несказанно повезло…       «Что ты несешь?»       Возмущение готово было сорваться с губ, но они онемели и отказались слушаться. Каждое брошенное им слово было подобно молоту, забивавшему гвозди прямо в ее сердце. Забылась. Забыла, кто перед ней и теперь расплачивалась за это.       — Вначале возиться с тобой было забавно. Такая смелая, пришла в наш дом, красиво пела Абидину, одурачила всех, а сама привела Корханов. Тогда мне стало любопытно, что же ты за птичка такая.       Так значит, я одурачила тебя.       Был все же, раунд, который она выиграла. Но это открытие радости не принесло.       — И какая же? — голос все же прорезался, но звучал так глухо, как будто принадлежал не ей.       — Лживая и насквозь фальшивая. Я не скрываю свою натуру, но ты… в зеркале себя узнаешь, когда меняешь маски, госпожа Суна? Абидин отвернулся от тебя, побежала утешаться к Корхану. Стоило поманить тебя пальцем — даже делать ничего не пришлось — стоишь на пороге моей комнаты. Оттаял твой законный муж — вернулась в тихую гавань. Но через сколько тебя затошнит от скуки? К кому тогда побежишь?       Ледяная ярость — уже забытое ощущение — волной поднималось изнутри, снося на своем пути остатки выдержки и разума. Больше всего на свете желая, чтобы Карам замолчал, Суна занесла руку, готовая столкнуться с камнем, но удара не последовало. Он перехватил, поймав в воздухе, и сжал в пальцах ее запястье, а другой рукой перехватил за талию, прижимая к себе, но в этом жесте не было ничего интимного.       — Абидин будет счастлив. Носить тебе кофе по утрам, следить, чтобы новые цветы в вазах стояли. Спинку тереть, когда ребенок с няней. Приторно, но вполне в его стиле. Весь такой вежливый, обходительный. Он ещё и стучится, прежде чем войти. Стучится только чтобы войти в вашу общую комнату или и в тебя тоже?       — Как смеешь говорит подобное обо мне, когда ты сам жалкий трус? Твой отец умирает, но ты не смог даже взглянуть ему в лицо! — от брошенного обвинения он дернулся, словно ее ладонь все же настигла цель. Очередная ухмылка — нет, звериный оскал — еще больше исказила перекошенное от гнева лицо. В отличие от ее ледяной, его ярость была горячей настолько, что могла оставить ожоги на нежной коже. Ее губы столкнулись с его и все эмоции хлынули наружу — его и ее собственные, соединяясь воедино. Первый поцелуй был мимолетным касанием, почти невинным, но второй… Карам смял ее тело в своих руках, губы настойчиво терзали ее. Дрожь охватила все тело. В одно мгновение он сломил сопротивление, настойчиво ворвавшись в ее рот. Где-то на задворках сознания билась мысль, насколько все это неправильно, но вскоре угасла.       Крик Абидина нарушил тишину. Поняв все по-своему, ее муж мчался к ним, полный ненависти к своему "не брату". Карам отступил, отпуская ее. Суна зачем-то взглянула на свои руки — не в силах смотреть на мужа — ладони тряслись, как будто ее било в лихорадке. Кулаки Абидина градом обрушились на того, кого прозвали Зверем, но Карам ни разу не увернулся и ни разу не возразил. Казалось, боль даже доставляла ему удовольствие.

***

      В Стамбул Суна и Абинин возвращались вдвоем. Он с ненавистью к брату, посмевшему коснуться чужой жены, она – ощущая себя совсем потерянной и раздавленной, совсем сбившейся с пути. Аби не допускал даже мысли, что виновник только Карам, что Суна могла иметь к нему какое-то отношение. В нападении на Айшен, в том, что столкнула ее с лестницы, легко поверил, а в поцелуй нет. Как же он ошибался. Глядя, как кровь на лице медведя проступает под ударами Аби, Суна даже хотела отчасти, чтобы правда вскрылась, но Карам молчал, и она тоже молчала. В Ялы он так и не вернулся. Прекрасно зная, где его отыскать, не раз Суна чувствовала порыв: сесть за руль и поехать на окраину, но что бы ей это дало? Иногда ночью она просыпалась, слыша ледяной голос:       «В зеркале себя узнаешь, когда меняешь маски, госпожа Суна?»       У нее было много масок, а умение лгать взращивала с ранних лет. В Антепе для всех они были семьей, достойной подражания: уважаемые Казым-ага и Хатидже-ханым, невестка, спокойная, как море в штиль, две красавицы-дочери. Одноклассницы завидовали Суне, ведь никто не знал, что, прогуливая школу, она не проводила время дома с мамой – не могла ходить, потому что от побоев болела спина. Лгать Сейран было легко – о том, что совсем не завидовала, когда сестра заняла ее место, совсем не желала проживать жизнь невестки Корханов. Как иронично, что невесткой с этой фамилией Суна все же стала. И здесь начиналась самая большая ложь. Услышав о примирении с Абидином – о настоящем – семья не смогла принять это решение. Родители не упрекнули, и Сейран тоже молчала, но их мысли читались на лицах: как могла Суна выбрать Абидина, а не свою семью, после всего, что он сделал?       Ялы больше не казался ядовитым – теперь не было никаких эмоций, стало все равно. Чичек оставила Суну в покое, словно забыв о существовании невестки, но иногда провожала задумчивым взглядом – возможно догадывалась, что есть еще какая-то причина, почему ее второй сын так и не переступил порог дома, вернувшись из Мардина. У Абидина состоялся долгий разговор с матерью – о вражде с Халисом Корханом и правде, которую открыл Садык Коркмаз, о бизнесе, что частично соприкасался со второй ветвью семьи, но эти дела Суну не интересовали.       Ялы совсем опустел. Утром Аби с матерью уезжали в компанию, Суна оставалась одна, слонялась по дому как призрак. Больше не было нужды узнавать что-то, выискивая информацию – могла спросить у Аби прямо, он бы ответил – но возможность появилась, а старые архивы Корханов еще хранились в библиотеке. Отвлекаясь от чтения книг, когда все надоедало, Суна листала архивы, но долго с таким досугом она не продержалась бы. Семья Шанлы еще теснее объединилась с семьей Халиса Корхана, и ее не ждали ни дома, ни в ресторане, хотя помогать матери пришлось бы очень кстати. Суна знала, что Эсме не откажет, но прекрасно понимала, какое напряжение создаст. Гюльгин и Ифакат не были столь терпимы и понимающи, как ее родные. Спасение нашлось в маленьком кафе Махмуд-бея за вкусными пончиками и ностальгическими разговорами о прошлом семьи, частью которой она стала.       Каждое слово, брошенное Карамом к ее ногам в больнице Алборы, Суна помнила хорошо, ничего не забывала. Приезжая в кафе, понимала – однажды столкнется здесь с Карамом. Бойцовский клуб был местом, где он глушил боль, но Зверь нуждался в логове, где можно зализать раны. Снова и снова возвращаясь к Махмуд-бею, она знала, такой момент настанет – отчасти такая перспектива пугала, но отчасти Суна ее ждала, готовая столкнуться с ненавистью, с яростью и со своим страхом. Последний разговор, – если это так вообще можно назвать, – мучил и тяготил, оставив за собой ощущение недосказанности, а ей хотелось все отпустить и идти вперед. Но на самом деле ей хотелось просто увидеть его – человека, от которого нужно было держаться как можно дальше. Птичка так ничему и не научилась. Поранившись об острые шипы, готова была бросаться на них снова и снова.