Глава 11

— А ты? Что бы хотел?

— Исчезнуть. Как ветер. Невидимый.

      — Он тебе чем-то угрожал? — Сейран сидела рядом, прислонившись плечом к плечу Суны, давая понять "Я здесь, я рядом." Собрала разбросанные у них под ногами фотографии, принесла воды, и больше не уходила.        «Да».       — Нет, сестра, — ответ дался легко, словно и не был ложью, но те события стерлись из головы, их вытеснило совсем иное — тепло, что исходило от Карама, когда он закрыл ее собой в Мардине, жило в ее воспоминаниях — Суна проигрывала те мгновения снова и снова, пока за закрытой дверью шла операция, и не было никаких вестей от врачей. Она помнила шрамы, множество рваных линий, придававших ему еще более опасный вид — история, написанная в буквальном смысле на его теле. И слова, все слова, что он говорил ей, тоже помнила.        — Между вами было что-то?       — Нет. Ничего такого, — почти не солгала. Потому что «почти» не считается. Суна не была влюблена, но ей нравилась темная сторона Карама, потому что смотрела в нее как в зеркало. Он хорошо знал, кем является. Суна же понятия не имела, кто она такая. Собственные мысли и поступки иногда обескураживали, а иногда и вовсе пугали.       — Как Ферит?       — Скоро смогу его увидеть. Хвала Аллаху, обошлось.        — Хвала Аллаху, — вторила Суна. Страх оставил Сейран, а после разговора с Феритом можно будет понять, что же произошло. Неизвестность убивала медленно и верно.        — Суна, — Сейран тронула за руку, глядя в конце коридора: Абидин шел вдоль пустых скамеек, а Айшен не отставала от него. Мимо Суны и Сейран он прошел, словно их и вовсе не было, но Айшен остановилась.       — Сестры Шанлы, всегда рядом, всегда друга за друга горой, какие вы милые. Суна, а Сейран знает, что ты едва не переспала с ее мужем? Или она тебя уже простила.        — Не слушай ее чушь, — Сейран бросила с раздражением, посмотрев вслед Айшен. Не поверила, ни на минуту не усомнилась. — Суна? — позвала тише, заметив, как она застыла в одной позе, словно пригвоздили к прохладному сиденью.       Если срывать маски, то все сразу.        — Это не чушь, Айшен сказала правду. В тот вечер, когда я была у Ферита, а потом ты приехала… Мы поцеловались, — короткий нервный смешок сестры хлестанул больнее пощечины. Сейран смотрела, не мигая, а потом обронила тихо:             — Уходи, — губы сестры дрожали от обиды, как в детстве, когда случалась какая-то несправедливость — подобные вещи всегда расстраивали ее. Но Суна не просто расстроила — разбила в дребезги ее сердца.        — Прости, — сказать хотелось очень много, но слова потеряли всякий смысл — они ничего бы уже не изменили.        — Уходи, — вторила сестра. Между ними выросла ледяная стена, веяло холодом почти осязаемо, мурашки побежали по коже. Суна знала, что так будет. Понимала, что наступит тот день, когда Сейран все узнает и больше не сможет смотреть как прежде. Она потеряла сестру задолго до этого дня — в тот вечер, когда поцеловала Ферита.        Позади остались больничные стены и глаза Сейран, полные боли, но на улице дышалось не легче. Кто-то всадил в грудную клетку кинжал и теперь проворачивал — она сама собственными руками. Своими поступками убивала себя сама. Ничто не держало больше Суну в этом городе. Хотела уехать еще давно, но тогда помешал Карам. Теперь даже Зверь не мог остановить, никто не мог. Да и никто не захотел бы. Семья наверняка уже узнала от Сейран о ее поступке.        Машина, на которой Суна ездила, принадлежала Корханам, как и все, что у нее было — а значит, не было ничего. Оставив автомобиль на больничной парковке, Суна вызвала такси и доехала до автовокзала. Выбор был прост: купить билет на самолет не смогла бы без паспорта, а здесь никому не было дела до ее документов. Суна хотела исчезнуть, затеряться в огромном мире, будто ее и вовсе не было.       Ночью не было рейсов, пришлось ждать до утра. Суна боялась, что уснет, прямо на скамейке, но вскоре поняла, что зря — сна не было, как и желания есть. Все чувства и эмоции как будто выключили, не осталось ничего, только пустота. Купив воду, заставила себя сделать несколько глотков через силу — организму нужна была вода. Только ради маленького сердца, что билось в ней, вместе с собственным. Только понимание, что есть дочь, не лишало ее проклятую жизнь последнего смысла.       «Я назову тебя Элиф, — мысленно Суна говорила с дочкой, обхватив живот руками, желая спрятать, защитить от окружающего мира, — мы с тобой уедем далеко-далеко, в место, где никто нас не найдет. Будем жить вдвоем, только я и ты, и никто больше нам не нужен».       С первыми лучами рассветного солнца объявили и первый рейс. Суна поднялась на ноги, ощутив слабость и головокружение, но списала на то, что давно не ела. Живот вдруг начало тянуть, и дурное предчувствие больно кольнуло. Так бывает, она ведь беременна. Перед автобусом собралась очередь, оставалось совсем немного, но тянущие ощущения усиливались, пока не перешли в боль. Как будто кто-то вел ножом изнутри — как будто ей делали кесарево без наркоза. Осев на пол, Суна скрючилась от боли, в ушах звенел собственный крик, но люди проходили мимо, как будто она и правда стала невидимой. Крик постепенно угасал, и вскоре стало темно и тихо.       Суна пришла в себя в больничной палате, на койке в боксе, где от соседей ее отделяла только больничная ширма. Не было ни приглушенного света, ни добрых глаз Альи Албора, только неприветливая медсестра, смотревшая как на лишнюю прибавку в работе.       — Заполните эти бумаги. При вас не было документов, запишите все здесь, — медсестра положила тонкую пачку на кровати рядом с Суной и осталась ждать, больше не проронив ни слова — от нее требовалось подписать все прямо сейчас. Слабость мешала подняться так быстро, как могла бы, и мыслить ясно, но она все же нашла в себе силы прочитать текст.        — Что это за препараты, для чего? — взгляд споткнулся о незнакомые и сложные названия.       — Это согласие на проведение искусственных родов. У вас уже не маленький срок, поэтому извлечь ребенка можно так.       — Но… — ответ медсестры звучал как бред, набор слов, лишенных всякого смысла. Еще ведь совсем рано, даже экватор еще впереди. — Зачем ее извлекать? — голос дрогнул. Какое неприятное слово — извлекать.        — Ханым, ваш ребенок умер. Подпишите и собирайтесь на процедуру.       — Я не буду ничего подписывать и никуда с вами не пойду! — бумаги полетели к ногами медсестры, сброшенные с кровати в порыве гнева. Пусть только попробуют приблизиться… ни за что она не подпустит их к своему ребенку! Это все сон… просто дурной сон.       — Вы должны пойти, — медсестра все никак не хотела оставлять в покое, охрана уже спешила к ним.       — Это все Старшая госпожа, да?       — Какая еще госпожа? Вызовите сюда психиатра, – противная медсестра обернулась к охраннику, что маячил за ее спиной, появившись на шум.       — Не надо никого вызывать, — в кошмарный сон Суны вмешалось третье лицо — другой доктор присел на кровати рядом с Суной. Лица его она не видела, но глаза — ярко-синие, как море — глядели с сочувствием. — Ханым, к сожалению, подобные вещи могут произойти на любом сроке. Нам очень жаль, что так вышло. Мы оставим вас ненадолго. Может, хотите кому-то позвонить? — не найдя сил напрягать голосовые связки, Суна смогла лишь кивнуть. Доктор протянул ей свой телефон и вышел за ширму, оставив одну. Суна помнила не так много номеров по памяти: только мамин, да сестры, но Сейран точно не хотела бы сейчас ее слышать.        — Мам? — гудки в трубке сменились звучанием родного голоса в коротком «алло» и сердце болезненно сжалось.        — Суна? Не звони сюда, не нужно, — Эсме говорила прохладно, как с чужой. Никогда еще Суна не слышала от нее таких интонаций, лучше бы кричала. Но голос матери стих, когда та сбросила звонок. Аккуратно положив чужую вещь на тумбочку, Суна обхватила руками колени и крепко сжала. Крик душил ее, но ничего не произошло. Не было сил кричать и слез тоже не было. По ее вине мать потеряла ребенка, и теперь ей предстояло пройти путь Эсме — таково было ее наказание.

***

      После больничной духоты и вечного запаха лекарств — все в ней, казалось, пропиталось этим мерзким запахом. Одежда, волосы, даже кожа. Легкое дуновение весеннего ветра приятно наполнило легкие, но облегчения не принесло. Невидимая рука сжимала сердце так сильно, что раны кровоточили. Белые стены остались позади, а вместе с ними и ее душа. Мир не изменился за несколько дней, что Суна провела в больнице, вокруг были все те же здания, люди спешили куда-то по своим делам, все так же светило солнце. Но Суна изменилась. Вместе с Элиф умерла и частичка ее души, оставив вместо себя дыру, зияющую бездну, которая теперь будет с ней всегда. Предстояло научиться жить с этим.        За ее спиной оставалась больница, а впереди — целый город. Но с собой не было ни документов, ни кошелька с деньгами, ни телефона. Вещи остались на остановке или потерялись по пути в больницу. Суна не видела их с того дня, как решила уехать. Но даже если бы удалось вызвать такси, то куда бы она поехала? Дома никто не ждал, а никакого другого места в этом мире у нее не было. Карам сказал как-то, что семья — это ее крепость, но вот и последняя крепость рухнула.        — Суна, вас подвезти? — Суна не сразу узнала доктора без маски и больничного халата, но поняла по глазам — он единственный, кто отнесся к ней тепло. Вопрос доктора озадачил, но он терпеливо ждал ответа. Наверное, пожалел.        — Кафе «Ассоль», — название пришло в голову само собой, а Махмуд-бей оказался единственным, к кому она могла пойти. Карам наверняка еще находился в больнице, не выписали бы так быстро, и пока он там — кафе для нее безопасное место.        Махмуд-бей встретил как всегда радушно. Угостил доктора пирожком, собрав в дорогу пакет, и только потом отпустил, а ей собирался заварить чай, но Суна остановила его.       — Эфенди, больше нет нужды в чае, мне теперь можно кофе, — голос дрогнул, а Махмуд понял все по ее лицу. Слова полились сами собой, а история вышла длинной — рассказала все-все. Как жила в Антепе с Казымом, мечтая выйти замуж и сбежать от него, как стала невестой Ферита всего на несколько дней, и все свои ошибки, не встретив никакого осуждения — умолчала только об одном: о Караме, но это не имело никакого значения для рассказа, а говорить о том, что происходило между ними не хотелось ни с кем. — Вот и все. Семья не хочет меня видеть, а больше мне некуда пойти.       — Послушай старика, дочка. Родители часто бывают строги к своим детям, но вы всегда в наших сердцах. Родные простят тебя со временем, а пока можешь оставаться тут столько, сколько понадобится. Мне не помешают вторые руки.       «Столько, сколько понадобится…»       А сколько у нее было этого времени? Если все знать наперед, жизнь была бы проще.       Махмуд-бей, показал Суне свою квартиру — она занимала второй этаж кафе, но была совсем крошечна: гостиная, объединенная с кухне, да маленькая спальня, которую он любезно отдал ей. Стеснять Махмуда совсем не хотелось, но он настаивал. Все в квартире напоминало Суне Антеп: такая же старинная мебель, темные тона, но атмосфера здесь была совсем иная. Ей здесь были рады и хотелось оставить все плохое снаружи.       — Это ваши сыновья? — внимание Суны привлекли старые фотографии, на них были изображены два мальчика в разных возрастах, но всегда вместе улыбались в камеру.        — Не узнала, дочка? — Махмуд улыбнулся, но от Суны не укрылось, как в его глазах пролегла затаенная грусть. — Это мой сын Кюршат, — морщинистый палец коснулся изображения светловолосого парня. — А с ним Карам. Они дружили, были неразлучны, как самые настоящие братья. Но Кюршат погиб, ему не было и восемнадцати. Остался только Карам.       В голове Суны образ мальчика с широкой улыбкой никак не вязался с тем Карамом, которого она знала, как будто это были два совершенно разных человека, но история Махмуда вызвала волну грусти. Она потеряла своего ребенка, который даже не родился, и рана невыносимо болела. Каково же было хоронить того, кого ты растил, о чьем будущем мечтал? Теперь стало понятно, почему Махмуд относился к Караму с такой теплотой.       — Как он, вы знаете?       — Нормально, дочка. Поправляется. Пуля не задела важные органы, это главное. Ему не привыкать, вечно во что-то ввязывается, на нем все заживает как на собаке, — Махмуд ворчал, и Суна не смогла сдержать мимолетную улыбку.       Работать на кухне ей было не привыкать — столько времени проводила, помогая матери, не прошло даром. Пригодилось больше, чем два языка, что заставлял учить отец. Вдвоем у Суны и Махмуда дело пошло — ему давно стоило бы обзавестись помощницей, но не хотел видеть посторонних рядом.        «Аллах привел тебя ко мне, девочка, — сказал как-то Махмуд, — Но ты здесь не задерживайся, твое место не здесь».       Он говорил много интересных вещей, рассказывал о своей жизни, о покойной жене, чьим необычным именнем было названо заведение. Дни летели слишком быстро. Суна знала, что скоро настанет пора двигаться дальше, времени совсем не оставалось, но уходить из кафе Мамуда не хотелось. Работать на кухне даже понравилось, и получалось хорошо. Слушать истории старика нравилось. Здесь она чувствовала себя дома.