Глава 12

Даже если тебя тошнит кровью,

просто притворись,

что выпил клюквенный щербет.

      Весна наполняла мир своим легким дыханием, прогревая температуру воздуха, распуская цветы в бутонах, окутывая все чаще и чаще горожан лучами ласкового мартовского солнца. Горожане меняли теплые куртки на легкие пальто, легкие пальто на теплые куртки, но все так же продолжали бегать по своим делам, гудеть клаксонами в вереницах бесконечных пробок, по утрам пили крепкий кофе, вечером — крепкий виски. А нужно было всего-то: остановиться, вдохнуть тонкий аромат, взглянуть на голубое небо — передохнуть, чтобы снова бежать дальше.       — Тебе не нужно это, — мужская ладонь, появившись будто из ниоткуда накрыла стопку виски, что стояла перед Суной нетронутой. Подняв глаза на хозяина наглой ладони, она увидела знакомое лицо — доктор из больницы. Ну, надо же, какая встреча в таком неожиданном месте. Но доктор был прав, последняя стопка явно была бы лишней.       — А что мне нужно? — тихо усмехнулась Шанлы, на самом деле не испытывая особого желания узнать ответ на свой вопрос — итак его знала. Нужно было сделать хоть что-то, чтобы затянулась рана в ее душе, или хотя бы кровить перестало, но не помогало ничего. Днем отвлекала работа в «Ассоль», к вечеру кафе пустело, стихали разговоры, а наступала ночь — темнота и тишина. Ночь медленно убивала изнутри, заставляя каждый раз переживать свою боль, снова и снова.       Махмуд-бей и Мира, их новая официантка, отправляя ее проветриться после трудного дня, имели в виду совсем другое — вовсе не это душное место, где запах алкоголя, смешавшись с запахом пота, впитался в стены, а музыка грохотала так, что заглушала даже мысли в голове. Не слышать свои мысли — идеально, то, что нужно. Доктор убрал от бокала ладонь, но смотрел с сочувствием. Вспомнил, значит. Пожалел. Он выглядел моложе вне больничных стен, симпатичный, глаза добрые. Типичный сын маминой подруги.       — Нет, не отвечай, — Суна поднялась на ноги, соскользнув с барного стула легонько, уверенно, словно и не пила ничего. — Я не хочу знать, — улыбнувшись, коснулась пальцем его губ, не позволяя ничего сказать, а потом затерялась в толпе танцующих. Затеряться где-нибудь — вот, чего она хотела…       Танцы нравились Суне всегда, но в их доме в Антепе музыка звучала только с позволения Казыма-аги, когда его друзья приходили в гости. Эсме с дочерями накрывала на стол, ставила выпивку, а потом поднималась к себе. Тогда Суна слушала музыку и танцевала, но чаще всего ей и музыка не нужна была. Иногда, оставаясь дома одна или вдвоем с Сейран, представляла себя известной танцовщицей, рисовала в воображении картины, будто не старый двор вокруг, а самая настоящая стена; а аплодирует не одна лишь Сейран, а целая толпа. Став старше, Суна научилась сбегать из дома, строя целый план — школьные подруги держали у себя ее платья и косметику, а переодевалась прямо в туалете перед дискотекой. Потом, перед тем как идти домой, все смывала, чтобы и следа не осталось. Казым-ага узнавал про ее побеги, доставал ремень, чтобы выбить дурную кровь, запирал в темном подвале. Но ни разу не смог остановить свою дочь — она делала это снова и снова. «Ключик» он все же нашел. Стал наказывать вместо нее Сейран, а такого Суна допустить не могла, и танцы остались в прошлом. Но тело ничего не забыло, тело все так же вбирало в себя музыку до последней нотки, больше не принадлежа своей хозяйке — только громким звукам. Что бы сказал Казым-ага своей дочери теперь? Уж лучше бы за ремень взялся. Молчание семьи, забывшей о существовании старшей дочери, словно ее и не было, причиняло куда большую боль.       Музыка все еще звучала, но тише, на улице было слышно гораздо хуже. Виски в организме поприбавилось, от него голова шла кругом, но горячие руки доктора удерживали ее, прижимая у капота его же машины. Губы оставляли влажные дорожки на шее, то спускались к ключицам, то поднимались выше снова, пока не настигли ее собственных губ. Шанлы пронзило как ударом тока, и иллюзия страсти рассыпалась, превратившись в пыль. Она не могла позволить кому-то поцелуй в губы. Гладить бедра, задирая платье, могла — губы нет. Какой абсурд. Но эта мысль заставила увернуться, избегая нежеланного прикосновения.       — Суна? — доктор отстранился, отпуская ее, смотрел вопросительно, но так мягко — она не смогла вынести взгляд.       — Мне пора.       — Я подвезу, — она понятия не имела, как его зовут, а он знал и имя, и адрес. Но не стоило. Суна отрицательно качнула головой, поспешила поправить платье и направилась к остановке, чтобы оттуда поймать такси. Доктор оказался джентльменом, дождался, пока она сядет в машину, и только потом скрылся в своей. Вот только обручальное кольцо на его руке блестело не по-джентельменски. Суну остановил не этот символ супружеской верности — ее собственный покоился на дне мусорного бака в кафе. Остановила жалость, что читалась в глазах доктора, от жалости становилось тошно.       Вопреки планам тихонько пробраться на второй этаж мимо спящего в гостиной Махмуда, в кафе горел свет, несмотря на поздний чай. Расплатившись с таксистом, Суна поспешила внутрь, но, ахнув, застыла на пороге: стулья валялись на полу опрокинутыми, скатерти и приборы неведомая сила раскидала вокруг, а Махмуд и Мира наводили порядок.       — Что тут случилось?       — Это все из-за меня, — заметив Суну, Мира отложила совок и удрученно уселась на стул, оглядываясь по сторонам. — Я виновата.       Официантка в «Ассоль» появилась неожиданно. Махмуд не планировал никого брать, но молоденькая девочка, лет восемнадцати на вид, что поселилась в хостеле неподалеку, приходила с утра и сидела, когда до обеда, а когда и позже. Заказывала мало, просила заваривать чай по несколько раз, ела тоже неторопливо, словно растягивала процесс, чтобы оттянуть момент, когда нужно будет уходить. Суна и Махмуд догадались, что оставаться в хостеле она не хочет — не самое подходящее место для юной девушки — вот и приходила к ним. С собой у незнакомки часто была книга, и казалось, что читает она эту книгу уже не первый раз.       Свои историю девушка рассказывала неохотно — поссорилась с родителями, ушла из дома — но, когда Махмуд-бей обмолвился вдруг, что ему нужна официантка, стала разговорчивее.       «Родители нашли мне жениха — друг их знакомый, богатые люди, говорят, уважаемые, — делилась Мира с усмешкой, — только я его не видела ни разу и замуж не хочу. Не выйду».       Так в «Ассоль» и осталась. Дала почитать Суне свою книгу, и та узнала историю девушки, чьим именем назвали родители ныне покойную жену Махмуда, которая ждала Алые паруса. Мира напоминала героиню этой книги: такая красавица была, волосы загляденье, чистый шелк цвета шоколада, а глаза необычные, светлые. Почти такого же цвета, как у Сейран.       — Это все мой жених, — даже грусть и чувство вины не портили красоту Миры, наоборот, вызывали желание защищать. Отчасти, Суна видела в ней Сейран, отчасти дочку, которая у нее теперь не родится. — Он пришел поговорить, убеждал согласиться, но я отказалась. Тогда его люди все тут разнесли.       — Как его зовут? — история Миры напоминала Суне ее собственную. Не должно быть такого в современном мире, не должно. Но все еще было.       — Буран Урганджиаглу. Его родители…       — Холдинг Урганджиаглу, у них сеть отелей, я слышала о них. Твои родители, наверное, были счастливы, что такие пришли к ним дочку просить, — Суна усмехнулась и Мира вторила ей — попала в яблочко. Но она еще помнила, как предстала обнаженной перед Ифакат и как уронила злосчастный кофе к ногам семьи Корхан.       С уборкой провозились долго, до середины ночи, а в спальне Суну ждал конверт — документы на развод. Значит, Абидин и его мать знали, где она, но какая теперь уже разница. Встретиться с ними Суна не была готова, но и избегать, тянуть, не видела никакого смысла. Поэтому утром снова попросила выходной (Махмуд-бей вовсе не был против), и поехала в Ялы.       Снова в этот дом заходила другая Суна, новая, незнакомая — за один день повзрослевшая на десятки лет. Ялы видел много ее лиц, и каждый раз встречал молчаливым укором. На парковке стояла только машина Чичек, ее сыновей не было в особняке. У дверей ждала незнакомая служанка и проводила в кабинет. Суна уже догадывалась, что Абидин не будет на этой встрече — за письменным столом склонилась над документами его мать. Так даже лучше, она тоже не хотела его видеть.       Заметив Суну, Чичек оставила дела и приблизилась, окинув прохладным взглядом. Ничто не укрылось от госпожи: ни простые кроссовки на ногах, ни руки без салонного маникюра.       — Слышала, ты работаешь на кухне, Суна. Там тебе самое место. Ты не способна ни на что стоящее. Даже внучку мою не смогла уберечь, — взмах ладони, но Суна поймала. Сомкнула пальцы на запястье Старшей госпожи и не позволила этому жесту закончиться. Прошло то время, когда кто-то мог ее ударить.       — Документы здесь, я все подписала, — белые бумаги упали к ногам отступившей теперь уже бывшей свекрови. Шанлы развернулась, чтобы уйти, но Чичек выпустила последнюю стрелу, голос, полный яда, остановил на пороге:       — Мой сын наконец-то избавился от тебя, он счастлив с Айшен.       — Вы думаете, мне есть до этого какое-то дело? — иногда Суне казалось, что вместо крови по ее артериям и венам бежал теперь один лишь холод, но в душе ничего не дрогнуло. Особняк остался в прошлом, вместе с ним и Корханы — больше ничего не связывало ни с одной ветвью этой семьи, ни с другой. Стало ли ей легче? Нет. Суна не чувствовала ничего подобного, она вообще ничего не чувствовала, только делала, что должна.       Пользуясь свободным временем, она решила заняться еще одним вопросом — посмотреть в глаза тому, кто посмел неуважительно отнестись к детищу Махмуд-бея. Высокое здание холдинга Урганджиаглу возвышалось, казалось, доставая до самого неба. В холле было светло и просторно, все говорило о статусе этой семьи. «Суна Шанлы, — представилась она секретарю, — из кафе «Ассоль». Буран Урганджиаглу оказался молодым парнем ее возраста — постарше Миры на несколько лет. Красивый, уверенный в себе избалованный сынок богатых родителей, он укладывал непослушную челку назад и носил джинсы, которые стоили дороже, чем вся ее, Суны, жалкая жизнь. И кого-то так сильно напоминал…       — Мы знакомы? Не припомню. Что вы хотели? У меня мало времени.       — Красивая ваза, – не обращая внимания на хозяина, Суна неторопливо обводила взглядом его кабинет, пока не нашла что-то стоящее ее внимания.       — Это династия… – баловень судьбы ответил скорее машинально – привык к таким диалогам. Но название династии, наверняка очень старинной, утонуло в грохоте – гордость кабинета наследника холдинга по мановению руки Шанлы превратилась в груду осколков.       — Ты что делаешь? Представляешь вообще, сколько это стоит? – светлые глаза Бурана Урганджиаглу расширились в удивлении: с такой ценностью и так легко обошлись. Выскочив из кожаного кресла, он вырос перед Суной как преграда, но в нем не было ничего, что могло бы ее напугать.       — Думаю, она стоит больше, чем кафе, в котором вчера твои люди «навели порядок». Очень некрасиво вышло, мы полночи приводили зал в порядок. Разве так к девушке сватаются?       — Ты подруга Миры? – Урганджиаглу сдулся, стоило прозвучать имени его нареченной, вся его спесь исчезла, а разбитая ваза перестала волновать. – Мы с ней встречались. Ничего серьезного, просто тусили вместе. Наши родители узнали и началось: харам, традиции, сватовство. Но я готов. Мира мне нравится. А она устроила этот цирк с побегом. Не веришь?       Скепсис отразился на ее лице, и тогда Урганджиаглу достал телефон, протягивая Суне с открытыми фото. Можно было долго не листать, на всех Суна узнала одни и те же лица: Буран и Мира выглядели искренними и счастливыми.       – Я не хотел, чтобы так случилось с вашим кафе, отправил помощника поговорить, но ваш старик достал ружье…       Суна понятия не имела, что у Махмуд-бея хранится ружье, но с легкостью могла себе представить тайник – как в старых домах – в полу, где вместо нескольких половиц увесистая крышка люка, а за ней целый схрон. И как старик размахивал этим ружьем, выгоняя помощника Урганджиаглу, тоже могла. Эта картина отчего-то вызвала улыбку. Ну что, по крайней мере этот вопрос прояснился, Буран Урганджиаглу не представлял для них опасности, можно было возвращаться в кафе и поговорить с Мирой.       Когда Суна вышла на улицу, погода переменилась: небо заволокло тучами, накрапывал дождь, ее твидового жакета не хватило бы надолго. Неподалеку припарковался черный большой автомобиль, кажется, он назывался «Шевроле Тахо». Джип показался знакомым, вроде бы она видела такой сегодня утром у кафе. Или это память сыграла злую шутку – на таком ездил Карам, поэтому Суна и запомнила машину, а теперь ее сознание выдавало за действительность… Не позволив себе закончить мысль, Шанлы поймала такси, но, повинуясь порыву, отступила от машины. От компании Урганджиаглу было рукой подать до ресторана Эсме и Гюльгюн. Стоило подумать о матери, и сердце заныло. Ноги сами понесли туда. Дождь усилился, жакет совсем промок, холодные капли падали за шиворот, но Суна не замечала ни сырости, ни холода. Знала, что ни за что не решится переступить порог ресторана, но хотя бы одним глазком увидеть…       Шанлы и Корханы отмечали день рождения Эсме. Ресторан украсили шариками, на входе красовалась яркая гирлянда, звучала музыка. Никогда еще дни рождения матери не проходили так – она заслуживала праздник, как никто другой. Глядя в окна ресторана на счастливые лица семьи, Суна улыбалась, словно была частью этой милой атмосферы. Не было ни горечи, ни зависти. Капли дождя и слезы смешались на ее щеках, но в груди маленьким огоньком теплилось приятное светлое чувство. Позволив себе посмотреть недолго на семью, Суна обернулась, чтобы уйти, но не смогла – Ферит Корхан вырос перед ней как стена.       – Не хочешь зайти?       Она невнятно качнула головой, лишившись дара речи, но его не устроил такой ответ – поймал за руку, намереваясь увести с собой внутрь.       – Зачем стоять под дождем на холоде? Там же твоя семья, пойдем! О себе не думаешь, так подумай о ребенке!       – Нет больше никакого ребенка!       Её слова заставили Ферита опешить, хватка ослабла, и Суна с легкостью вырвала руку.       – Ничего больше нет, ни моей дочери, ни меня! Суны Шанлы больше не существует! Ты знаешь такую? Я вот нет.