Глава 17

Ты — моё самое ценное сокровище.

По одну сторону весь мир, а по другую — ты.

      Не тот автомобиль ждала Суна, когда вышла на улицу, чтобы закрыть студию. Занятия сегодня закончились раньше обычного. Взгляд привычно искал светлый серебристый пикап, на котором Карам передвигался последнее время, но отыскал лишь старый «Поло», за рулем которого она однажды оказалась. В общем и целом, было ожидаемо. Младший Коркмаз ждал её, прислонившись к пассажирской дверце «Поло» и выглядел вполне сносно – только маленький кусочек пластыря у внешнего края брови напоминал о недавних приключениях. Даже кофе принёс.       — Неплохо выглядишь, — отметила Суна, поравнявшись с ним и взяла один из стаканчиков, не спрашивая, а для нее ли напиток предназначался, но Булут не возразил.       — И ты тоже, — вторил он с намёком, который Суна легко распознала.       — Ты знал, — догадалась она и не нашла возражений.       — Я бы не сделал этого, если бы мог подвергнуть тебя опасности. —Настолько был уверен? В капитане так запутанно сочетались наглость и честность. Суна с усмешкой закатила глаза. Теперь, когда она знала правду, младший брат напоминал старшего ещё сильнее. – А ты неплохая актриса, так убедительно заверяла меня, что не знаешь ничего о Караме и отношения никакого к нему не имеешь.       — Я не лгала, это ты у нас мастер лгать, – пригубив вкусный кофе, что Булат принёс для неё, Суна с лёгкостью бросила обвинение к его ногам. – Лжёшь Дениз, что работаешь в службе охраны. Спишь с ней, чтобы вынюхивать информацию о клубе Карама. А его дело как тебе дали? Скрываешь ваше родство или дела никакого нет? За что ты так ненавидишь брата? – Булут колебался, Суна читала сомнения в его глазах, как открытую книгу. Не глядя на неё, пил свой кофе, пока стаканчик не опустел, а потом метко отправил в мусорку, что стояла рядом. Она думала, что он уже не заговорит, но Коркмаз вдруг прервал молчание.       – Ты права, я ненавижу его. Он жил в красивом доме с госпожой Чичек, пока я ночевал на улице, пока мне нечего было есть. Он не может простить своего отца за то, что отдал ей, но Садык-бей поступил так ради него, чтобы у Карама был хороший дом, хорошая жизнь, а не грязные улицы. Ему не нужно было выживать и бороться за место под солнцем. – Как же его занесло в полицию с такой историей, подумалось Суне, но Булут будто услышал её мысли. – У меня было два пути: или банды или так. Спасибо последней приёмной семье, они убедили меня.       – Будь твой брат тогда взрослым, ты мог бы прийти и спросить: почему? Но он тоже был ребенком. Мать умерла, отец отказался от него, а Чичек… Не тебе одному приходилось в детстве выживать.       Серебристый автомобиль остановился неподалеку, и Суна замолчала. Тяжёлый взгляд Карама она ощущала даже на расстоянии. Оставляя Булута один на один с пищей для размышлений, что подкинула ему, отправила в урну остывший кофе и устремилась к пикапу. Карам вышел из машины и поспешил навстречу. Ему не понравилось, определённо, что она говорила с его братом, но Суна знала, что сможет сгладить эту ситуацию. Он приближался быстрой походкой, в движениях, в развороте плеч читалась сила. Суна невольно залюбовалась его видом, сердце забилось быстрее. Бок вдруг обожгло. Она не поняла вначале, что за знакомые ощущения. Карам был совсем рядом, протяни руку – его глаза расширились от страха. Никогда ещё Суна не видела его таким. Падая, она ощутила тепло его рук, а потом стало темно и холодно.       Она проснулась в больничной палате – одиночной, дорогой. От капельницы к её руке тянулась трубка, рядом пищал какой-то прибор. Бок и спина болели, что трудно было пошевелиться. Карам дремал в широком кресле, прикрыв глаза, на лице застыло напряжение. Будить его не хотелось, во сне он больше не казался медведем или несокрушимой горой – перед ней предстал простой человек, со своими надеждами и страхами, эту картину хотелось запечатлеть в сознании. Если бы умела рисовать, как Сейран, то взяла бы в руки блокнот и карандаш, но Суна рисовать не умела, поэтому приходилось полагаться на память.       Она не хотела оставаться даже на расстоянии пары метров от него, поэтому потихоньку привстала, превозмогая боль, потом села, когда ощущения стали утихать, и наконец шаг за шагом преодолела расстояние. Тихонько присела на подлокотник, протянув руку, чтобы коснуться его лица и стереть тревогу, но передумала, не желая прерывать его сон. Никогда, до встречи с ним, Суна не любила, только увлекалась, тешила себя иллюзиями любви, но теперь знала, как её сердце могло то замирать, то биться быстрее. Любить – это как оказаться на краю пропасти, спрыгнуть вниз и парить в эйфории. Тебе должно быть страшно, но вместо того, чтобы прислушаться к голосу разума, делаешь шаг и летишь.       Когда всё началось? На пыльной дороге Мардина, когда он закрывал её от пуль своим телом? Может быть раньше, может позже – это не имело никакого значения.       — Ты что делаешь, девочка? — Карам открыл глаза и тут наклонился к Суне, словно не веря своим глазам. — Тебе же лежать надо, куда вскочила. — сильные руки подхватили её легко, как пушинку и осторожно опустили на больничную кровать. В его глазах плескалась тревога, так непривычно сочетаясь с нежностью. Мужчина, который однажды сказал ей, что он не из тех, кто держится за руки, накрыл пальцы Суны своими, словно боялся: отпустит и она снова окажется на краю пропасти. — Эта пуля предназначалась мне. Снова ты на больничной койке из-за меня, — Суна привстала, но Карам жестом остановил, напоминая, что лучше не спешить. Она хотела лучше видеть его глаза, понимая, что ход его мыслей ей совсем не понравится.        — Это не так. Ты не виноват.        — Ты не будешь в безопасности рядом со мной, птичка, — он говорил тихо, и смотрел так, словно прощался. Суна вцепилась в его пальцы, как будто могла помешать. — Посмотри, твоя кровь на моей футболке, — коснулся тёмной ткани и теперь Суна заметила пятно, что почти не выделялось на чёрном. — Ты упала в мои руки без сознания. Знаешь, я многое видел, но в тот момент мне было страшно.        Суна помнила, как расширились его глаза, как губы приоткрылись, но крик — её имя — застыл, или это у неё выключили звук. Карам говорил о своих чувствах открыто, и она понимала, что это значит. Сердце предательски сжалось.        — Ты же говорил, что не отпустишь меня больше?        — Спи, птичка.       Усталось навалилась на её плечи тяжким грузом, и Карам тоже это заметил. Сонливость сделала веки тяжёлыми, как бы Суна не пыталась бороться с ней. Засыпать было страшно — вдруг откроет глаза, а его не будет рядом — но вскоре силы покинули ее, уступая дорогу сну.       Утро началось со звуков тихих голосов – легко узнаваемых и таких родных – Суна не слышала их несколько месяцев и теперь, погружаясь в слух, поняла, как же сильно ей не хватало семьи. Мать, отец и сестра ждали, когда она проснётся, но Суна позволила себе полежать немного, наслаждаясь их негромкой дискуссией, прежде чем дать о себе знать.       – Милая, мы так волновались! – отец и сестра заняли кресла, а Эсме сидела на краю кровати и держала её руку в своей. Совсем как Карам ночью. Сравнение было странным – медведь и мать… Но мысль заставила встрепенуться. Его не было в палате и это вполне логично: пересекаться с Шанлы – последнее, что нужно было им всем. Но волнение охватило Суну, неприятное, дурное, заставившее внутренне содрогнуться.       – Где Карам? – его имя сорвалось с губ против воли. Эсме напряглась, показалось, что она сейчас уберёт свою руку, но ничего подобного не произошло. Казым и Сейран напряжённо переглянулись.       – Дочка, зачем говорить об этом человека, он причинил нам столько зла. Ты снова оказалась в больнице по его вине, – Эсме едва ли не умоляла, а Суна вдруг ощутила себя маленькой девочкой – капризной, которой очень хотелось завопить и затопать ногами, выплескивая недовольство на всех вокруг. – Всё прошло, мы снова будем вместе, как раньше. Тебя выпишут и поедем домой.       Суна не хотела домой, она хотела Карама. Увидеть его и убедиться, что он рядом.       – Он ушел утром. Оставил тебе это, – Сейран приблизилась к кровати, сжимая в руках небольшой предмет, чтобы отдать ей. Приглядевшись, Суна поняла, что это книга – старое издание «Поющих в терновнике», такое было и у Эсме когда-то. Открыла в поисках ответов и нашла на обороте подпись – чернила немного высохли, но буквы были хорошо различимы:

«Лети птичка, берегись шипов. Для Айше Коркмаз, 1990 г.»

      Должно быть, Айше звали его мать. Словами, что кто-то написал для неё, Карам попрощался с Суной. Она упрямо не верила. Откинулась на подушку, прижав книгу к себе, взгляд уперся в деревянную боковину кровати.       – Суна, дочка, – Эсме искала слова, но не знала, что сказать.       – Как вы узнали?       – Карам позвонил утром, – на её вопрос ответила сестра, называя имя врага их семьи неохотно. Наверное, у Сейран было много вопросов, да и родителям было что сказать, но они щадили Суну, но она едва замечала. Упрямо поджимая губы, она хотела только одного – видеть человека, которого не было рядом. Семья пришла к ней, но их появление не радовало. Когда-то их поддержка была такой желанной, наполняла теплом изнутри, а теперь… Суна провела столько времени с мыслью, что родные вычеркнули её из своей жизни, что научилась жить без них. Она понимала, что пытался сделать Карам, но семья больше не была её крепостью. Он нужен был, и никто больше. Но он не ответил на звонок, когда Сейран дрогнувшей рукой протянула телефон – несколько гудков и звонок оборвался. Тогда Суна начала осознавать, что всё происходит с ними взаправду. Ей так хотелось остаться одной, отвернуться ото всех и расплакаться, но семья не дала такой возможности – почти не оставляли одну. Однажды Суна не выдержала – тетя Хаттуч смотрела так понимающе, что она расплакалась, а та гладила по волосам и говорила: «Всё пройдет».       Все вдруг вспомнили про её существование. Абидин заглянул на следующий день, принёс белые лилии, не зная, что это её любимые цветы, говорил о Караме – они все говорили одно и тоже – что нужно вернуться домой к семье и держаться от него подальше. Рассказал, что сделал предложение Айшен – Суна искренне пожелала счастья. Дениз, Махмуд-бей и Мира ни о чем не говорили, не спрашивали, только пончиков принесли на всё семейство. Заходили и Корханы, Ферит (они с Сейран помирились – Суна узнала от сестры) и Ифакат. Такой поток скорее внимания породил растерянность, нежели радовал. Навестил даже Булут Коркмаз, его Суна увидеть совсем не ожидала, но в день выписки он пришёл не как капитан, а как частное лицо, но к нему у неё было больше всего вопросов.       «Мы проверяем все камеры в округе, но пока ничего», – Булут поделился информацией, которую знал, но Суна не удивилась. Джихан Албора в Мардине тоже не смог ничего выяснить, несмотря на все усилия, и про случай, когда стреляли в Ферита и Карама тоже. Кто-то играл с ними всеми, иногда появляясь в самых неожиданных местах.       «В Мардине мне казалось, что кто-то не хочет, чтобы я доехала до дома Исханлы, – припоминала Суна, — за мной следили с самого аэропорта». Возможно всё сводилось к одному имени, которое так и не было узнано – убийце отца Абидина. Булут больше склонялся к версии, что в Карама стрелял кто-то из его личных врагов, и с Мардином это никак не связано, но Суна сомневалась.       В день выписки её забирали из больницы Ферит и Сейран – пришли с шариками и цветами, весело болтали в машине, и Суны улыбалась тоже. В семействе Шанлы-Корхан так умело переступали через препятствия, оставляя проблемы в прошлом. Никто не вспоминал, как Сейран дала интервью на всю страну, вытряхнув всё грязное белье, как Орхан пытался убить Казыма, а Сейран отправила свёкра в тюрьму. И её саму сестра тоже простила, переступив порог больничной палаты. Всё осталось в прошлом. Суна тоже умела так, она ведь не держала больше зла на Орхана, Аби не вызывал приступов раздражения, даже отца простила. Но она не хотела так: улыбаться, изображая, что всё хорошо, радоваться вечеринке в честь её выписки. Ничего не было хорошо, и ехать в ресторан матери Суна не хотела.       Родители пригласили её друзей – Миру с Дениз, даже Махмуд-бея, старались искренне. Стыдно стало за свои эмоции, но кусок в горло не лез. Суна то и дело смотрела на часы, точно зная, что здесь не останется. Карам готов был её отпустить, но она не была готова. Вечерело, постепенно все расходились, пока в ресторане не остались только родители, да Ферит с Сейран, но её решимость не уменьшалась. Сестра всё поняла, когда Суна взяла сумку и телефон, мать и отец тоже заметили. У Эсме сделался такой растерянный вид, что стало её жаль. Захотелось крепко обнять свою хрупкую беззащитную маму и соврать.       – Суна, остановись, – Эсме цеплялась за её руку, понимая, что не сможет удержать. – Дочка, так же нельзя.       – Если уйдёшь, как ты сможешь вернуться? Суна, мы никогда не сможем примириться с этим человеком. Слишком многое произошло и до сих пор происходит. Суна… – сестра начала о компании, которую всё ещё делили Корханы, а закончился мольбой в светлых глазах – сердце заболело, невозможно было выносить эту мольбу.       — Пусть идёт, только это путь в один конец, – бросил отец, будто бы равнодушно, но гримаса боли исказила его лицо. Родные только что её обрели, а она готова была уйти снова, прекрасно понимая, что окажется по другую сторону баррикад.       — Дочка, ты с ума сошла?       — Сошла, мама. Если любить –значит сойти с ума, то сошла.       Суна снова уходила из семьи, но в этот раз в голове было как никогда ясно, она точно знала, куда шла, и понимала, что вело её. Она не принадлежала себе, иначе никогда не выбрала бы иную сторону, нежели свою семью, но действительно делала это. Смогла отказаться от семьи, но не от своих чувств. Это было неправильно – безвольная, нездоровая любовь, затмившая разум, но Суна поддалась ей, не имея сил противиться – не слышала никого и ничего, только голос своего сердца.