Глава 20

Семья — это не те, кто тебя балует и

следует всякому твоему капризу.

Это те, кто сражается за тебя и

за кого сражаешься ты.

      Суна понимала правоту Карама и в желании оградить её от своих дел, но знала так же, что остаться в стороне и просто смотреть никогда не сможет. Его слова скорее звучали иронией, но впечатались в память, как гравировка на гранитном камне.       «Я готов к любому исходу, Суна, будь то пуля или тюремная решётка».       Карам впервые озвучил то, о чём они оба молчали, и это напугало ещё больше. Словно он что-то предчувствовал, ждал. Но она не могла допустить ничего подобного, ни за что не могла потерять. Без него её жизнь лишилась бы всякого смысла.       «Поло» припарковался у окон студии уже привычно. Булут ждал, прислонившись к капоту машины, с двумя стаканчиками латте без сахара — тоже привычно. Как только Суна вышла на улицу, Текин — её охрана и водитель — вышел из машины, окидывая взглядом улицу, но остался ждать.       — Спасибо, что помог, — Суна взяла у Булута стаканчик и прислонилась к машине, повторив его жест.       — Я едва ли могу смотреть в зеркало после того, что сделал. Я же полицейский, Суна — должен ловить таких, как он, а не покрывать.       — Иногда желание защитить ближнего приводит нас совсем не туда, но оно того стоит.       Братья Коркмаз пересекались редко — когда Булут заезжал в студию за Дениз, а Карам сам встречал Суну. Старший бросал, дразнив: «Малой» — младший сверлил его яростным взглядом. Лед тронулся, и это не могло не радовать Суну. Она стала своеобразным мостиком между ними, ещё не готовыми говорить лицом к лицу, но верила, что скоро случится и это.       Попрощавшись с Булутом, Суна села в свою машину, напомнив, Текину, что им ещё нужно в больницу, но тот и сам отлично знал её планы и списки дел, ничего не забывая. Ехать не хотелось, больничные стены пугали — в них всегда происходило что-то плохое. Именно там Суна потеряла Сейран, потом свою нерождённую малышку, а Карам оставил её одну, хоть и защищая, но то были ужасные дни. Нужно было забрать анализы и всё — дел на пять минут, но ноги стали ватными, когда Суна вошла в просторный холл, и нехорошее предчувствие охватило её.       «Всё в порядке», — доктор отдала файл с анализами и дело было сделано. Ну вот, ничего не случилось, говорила себе Суна, пересекая больничный холл. До выхода оставалось совсем немного, когда она увидела Сейран.       Сестра шла от входа под руку с матерью, улыбалась, о чём-то тихо с ней переговариваясь. Но улыбка не смогла обмануть Суну, не укрылось от сестринского взгляда, как похудело её лицо, стало угловатым, под глазами пролегли тёмные круги, а волосы лишились привычного блеска. Все эти признаки Суна уже видела и знала, что они значат: болезнь Сейран снова вернулась. Земля под ногами покачнулась, Суна судорожно сжала воздух в ладонях, но опоры не было. Сестра заметила её — их взгляды на миг пересеклись — и прошла мимо, поглаживая рукой округлившийся живот, который уже не могла скрыть никакая одежда. Не в силах поверить глазам, Суна смотрела им вслед. Эсме обернулась, но Сейран отвлекла, уводя прочь. Предчувствие не обмануло. Снова случилось нечто плохое — катастрофически ужасное. Сейран отказалась от терапии из-за беременности и болезнь вернулась. Ребёнок Ферита Корхана отнимал у неё сестру.       — Едем в мастерскую Корханов, — забывшись, Суна села не позади Текина, а рядом с ним, не замечая удивлённый взгляд.       — Нельзя, сестра, — водитель осёкся, заметив, как она изменилась в лице.       — Едем! Или сама поеду, — собственный крик зазвенел в ушах, а рука уже тянулась к ручке дверцы, но Текин сдался и, сообщив охране в доме про изменение в планах, вырулил на дорогу, вклиниваясь в дорожный поток.       Июньская жара сменилась прохладным дождём, тонко уловив настроение Суны. Ей хватало переживаний за Карама, но сестра… Вид Сейран и её живота уничтожил. Мысли то и дело возвращались на два года назад, когда они вместе боролись с болезнью, шли рука об руку страшным путем. А что будет теперь? Как младшая справится без неё?       «Суна, пожалуйста, не оставляй меня».       «Суна, поговори с Феритом, пожалуйста. Я не хочу, чтобы он видел меня такой».       «Суна! Суна…»       Каждую процедуру она была на страже, держала Сейран за руку, не отпуская — столько, сколько могла.       Ферит Корах появился на улице в компании своего помощника из мастерской, что-то рассказывал, весело улыбаясь, шутил. Ярость затопила изнутри, унося прочь голос разума. Суна рывком открыла дверь машины и бросилась ему наперерез. Ферит опешил, едва не налетев на неё, как на стену, вдруг выросшую посреди дороги.       — Своим ребёнком ты убиваешь мою сестру! — секьюрити мастерской заметили назревающий конфликт, но Корхан остановил их. Напускное веселье ушло — маска, что предназначалась для окружающих, упала прямо к её ногам. Взмах — его щеку обожгло, как и её ладонь, от удара. За ним последовал второй. Ферит мог остановить, мог напомнить, что Суна отказалась от семьи, но, окаменев, застыл перед ней, как жертва под взглядом василиска из любимого детского фильма Сейран. Третьего удара не последовало. Чужие пальцы сомкнулись на её запястье совсем легко, не причиняя ни капли боли и тут же отпустили. Суна узнала руку Карама, уловив за спиной его молчаливое присутствие, а её собственная рука безвольно повисла.       – Я говорю это своему отражению в зеркале постоянно, – Ферит опустил ладони на плечи Суны, сжимая так, словно она была единственной опорой, даже не догадываясь, что ему это позволяют. – Ты права, я убийца, – гримаса боли ушла с его лица, и краска отхлынула, оно сделалось безжизненно серым. – Я не знал. Узнал, когда мы поняли, что болезнь вернулась. Если бы я знал, то не прикоснулся бы к ней. Если бы я мог умереть вместо неё, то убил бы себя прямо сейчас вот этими руками, Суна. Моя жена умирает, а я ничего не могу с этим поделать – слабый, никчёмный, абсолютно бесполезный кусок дерьма.       Карам понимал Ферита. Эта мысль, странная, как инородный предмет в организме, поселилась в голове Суны и не отпускала. Иного объяснения его сдержанному «идёмте» не было. И запаху алкоголя, повисшему в её уютной гостиной, где Карам наполнял три стопки виски, тоже. Он не терял Суну буквально, но, окружая охраной, боялся именно этого. Каким бы несокрушимым ей не казался, был обычным человеком, которому победить судьбу не по силам.       – Врачи говорят, что сразу после родов будет операция, но ещё говорят, что не могут дать конкретных прогнозов, и что-то может пойти не так. Всё зависит от её организма – справится или нет, – Ферит пил больше, стремясь заглушить боль, но никто из них не притрагивался к закуске. Когда Корхан замолкал, повисала гнетущая тишина. – Я хожу по дому, как дурак, говорю им всем: всё будет хорошо, Сейро же сильная, она справится. Но что если нет, что будет, если не справится? У нас будет мальчик, роды через пять недель всего, а я не чувствую себя отцом. Когда мне говорят о ребёнке, могу думать только о том, что из-за него умирает его мать. Прости, Суна, мне должно быть стыдно говорить такое при тебе. Но я никому больше не могу сказать.       Суна не нашлась, что ответить. Слова Ферита не задели её – знала, что не желает зла, произнося их, и понимала. Её взгляд блуждал между ними – двумя врагами – то и дело возвращаясь к Караму. Тот сидел в светлом кресле, широко расставив ноги и подавшись вперед, вертел в руках стеклянную стопку, почти не прикасаясь к алкоголю. Он редко пил что-то, никогда не позволяя себе расстаться с контролем над ситуацией, всегда настороже, готовый к чему угодно – готовый закрыть её собой. Он чем он думал сейчас? Суна не могла разгадать хода его мыслей, но сейчас эта способность была ей недоступна.       – Иногда я хочу вернуться в начало и прожить нашу с Сейран жизнь снова, потом снова вернуться, и так по кругу. Иногда хочу вернуться в начало и пройти мимо неё, чтобы никогда меня не встречала, – казалось, что даже алкоголь бессилен против боли Ферита – сколько не пил, не пьянел, голос оставался таким же надломленным. – Почему всё это происходит с нами?       – Мы как маленькие птички летим на шипы. Знаем, что умрём, но всё равно бросаемся грудью на острие, а истекая кровью, хотим сделать это снова и снова. Это называется любовью, – бокал в ёе руках опустел, но горчило – не только в пищеводе, но и на душе – вовсе не от виски.       Алкоголь всё же взял верх над Феритом, он уснул прямо на диване в их с Карамом гостиной, но никому из них не пришла в голову мысль тревожить Корхана. Они оба поднялись на ноги, чтобы уйти, когда ожил телефон, оставленный Феритом на столе – звонила Сейран. — Ответь, – Карам, в отличие от неё, сумел прочесть мысли. У неё возникло такое желание, но если бы он не произнёс этого вслух, то не решилась бы. – Поговори с ней, – Карам ушёл, а телефон продолжал вибрировать. Суна вдруг ощутила страх, но переступила через него и сжала в руке, отвечая на звонок.       «Сейран, это я. Ферит у нас, но ты не волнуйся, всё нормально. Приезжай».       Не сам разговор с сестрой пугал Суну, другое – что могла подумать Сейран, когда Суна ответила по телефону её мужа, и когда сказала, что Ферит у неё. Прозвучало «у нас», но вдруг сестра не поняла бы? Но Сейран ответила ровно, даже спокойно, что скоро приедет, и прошло действительно совсем немного времени, меньше часа, когда ворота распахнулись, впуская её маленький автомобиль. Ночная смена охраны подошла, чтобы провести осмотр, но Суна уже спешила к ним, чтобы остановить.       – Нет, всё в порядке, – Сейран осторожно выпрямилась, появляясь из салона, передвигаться с животом было труднее. – Это их работа, я понимаю, – ей никогда не нравились подобные вещи, но возмущения не последовало. Что подумала сестра, Суне оставалось только догадываться. Охрана всё же не притронулась к автомобилю гостьи – Карам, вышедший на крыльцо, качнул головой, позволяя оставить всё как есть, сдержанно кивнул Сейран – сестра ответила тем же – и скрылся в доме, оставляя их одних.       — Ферит уснул в гостиной, – пояснила Суна, скупясь на слова – в горле появился ком, мешавший говорить. Сейран не спрашивала, как её муж оказался в доме Карама Коркмаза, почему в таком виде, и Суна тоже ничего не проясняла. Всё и так было понятно, но они обе молчали об этом. Проводив сестру на кухню, Суна заварила чай (никакого кофе беременной, она хорошо помнила), поставила вазочку с яблоками – любимым лакомством – но чай остыл, а к фруктам они так и не притронулись. Ни одна из них не решалась нарушить тишину, словно стена выросла между ними.       — Суна, – Сейран вдруг заговорила, так неожиданно, что рука Суны, сжимая чашку, дрогнула, и пара холодных капель упали на кожу. – Можно тебя кое о чём попросить?       — Конечно, – она выполнила бы любую просьбу, но сестре удалось обескуражить.       — Станцуй для меня, как в детстве. Помнишь, лужайка у дома, как большая сцена, а я – твой единственный зритель – вместо тысячи аплодисментов.       — Хорошо, – она согласилась легко, но грудь больно сдавило. – Только переоденусь в удобное и возьму колонку, – Суна сбежала, потому что слёзы душили, но она не могла позволить сестре увидеть их. Прячась в гардеробной, разревелась, понимая, что заставляет Сейран ждать, но ничего не могла с собой поделать – не сразу. Дав волю слезам, всё же успокоилась и умылась, а потом спустилась к сестре, готовая выполнить её просьбу.       Дав волю слезам, всё же успокоилась и умылась, а потом спустилась к сестре, переодевшись в привычные для занятий танцами леггинсы и футболку, готовая выполнить её просьбу.       Сейран проигнорировала садовую скамейку и опустилась на прохладную землю, а Суна накинула на её плечи шерстяной плед – прямо как в детстве. Как будто они вернулись лет на десять назад. Подключив колонку, нашла знакомый трек, вышла чуть вперёд, и остановилась, вдруг растерявшись.       – Я чувствую себя глупо, – призналась она. В пятнадцать лет это было намного проще.       – Боишься, что соседи увидят? – угадала Сейран, и Суна кивнула, не сразу поняв, что та над ней подтрунивает. За высоким забором их никто не мог увидеть, и строгий Казым-ага не появился бы с ремнём. – Давай же, ты обещала! – оставалось только топнуть ножкой. Сейран включила музыку, и Суна начала движение, но тут же остановилась, уперевшись ладонями в бедра – не получалось. – Ну пожалуйста, – как маленькая, Сейран уговаривала её, листая треки, пока не остановилась на каком-то своём.       Суна ни разу не слышала его, но музыка зацепила, увлекая за собой. Начинаясь плавно и спокойно, мелодия резко набрала ритм, и тело больше не принадлежало Суне. Не осталось никаких сомнений, мыслей. Не думала ни о каких связках и переходах, двигалась так, как хотела музыка и её сердце. Танец перестал быть просто танцем и стал маленькой жизнью. Перестала существовать садовая лужайка и даже дом. Суна перенеслась на большую сцену, где кружилась в свете софита и зал со зрителем там тоже был – один единственный зритель, её сестра. Душа болела, рассказывая обо всём, чем так хотелось поделиться с сестрой. Болела, но вдруг стала живой, как отдельный организм. Мелодия стихала, и Суна плавно опустилась не землю, рядом с сестрой. Танец отнял у неё все силы, вывернув наизнанку всё, что таилось внутри. Песня длилась минуты четыре, а казалось, целую вечность.       – Я раньше думала: «Никогда не зайду в дом этого человека», – Сейран придвинулась ближе, сжимая руки сестры в своих ладонях. – Но теперь знаю: это не имеет никакого значения. Мне страшно, сестра. Я так не хочу умирать.       — Ты не умрешь, – Суна сжала её в объятиях, так крепко, словно могла бы отвоевать даже у самой смерти.