Глава 11

С тех пор он ни разу ни словом, ни делом не намекал на особую заинтересованность. Навещал меня в оранжерее, в гостиной, в музыкальной комнате, вытаскивал на прогулку в город и спрашивал об успехах в магии. Мое мастерство росло: доля королевской крови служила подспорьем, так что мне не хватало — не хватало постоянно и остро — только знаний. Магию я полюбила не меньше, чем когда-то литературу — она служила мне убежищем и защитой, так что я целыми днями проводила за трактатами ради того, например, чтобы понять, как работают одни-единственные, слабенькие чары. Некоторые заклинания, помимо внутреннего резерва, внутренней силы мага, требовали еще некоей цены — цены, впрочем, легко объяснимой законами природы. Чтобы быстро вырастить цветок, нужно иссушить почву, в которой он произрастает; поэтому опасно, например, быстро отращивать или восстанавливать человеку волосы — этак у него или нее и зубы выпасть могут. Если маг призывает дождь на свои поля, соседей ждет засуха, если лечишь чьи-то раны, ослабнет твое здоровье, и так далее. Ничего не стоили иллюзии, ментальная магия, защитные заклинания, большинство чар магии огня — на них я и делала упор, ведь практиковать все остальное, брать на себя ответственность за природные циклы, жизнь и здоровье других людей было слишком страшно. Без удивления открывала и изучала бестиарий — в одной из арок романа главная героиня, пытаясь сбежать с отбора, сталкивается с одной жуткой магической тварью, так что прекрасный принц едва-едва успевает спасти ее. Однако изумило меня то, что подобные существа встречались настолько редко, что для большинства всех жителей не магов они стали предметом суеверия: как у нас домовой, леший или банник. В них верили и верили искренне, считали их незримыми злодеями и помощниками — только в городах, где жили маги, простые жители знали правду, ведь виверн и василисков, грифонов и русалок тянуло к магии, и магия была их основной пищей. Большинство нечисти скапливалось вокруг университетов для магов — а Академия Валенсия V была настолько самоуверенной, что устроила подле своих стен лабиринт-заповедник для магических тварей, где студиозусы боевых факультетов проходили практику. Беглец из такого заповедника и повстречался тогда героине. Я мечтала о том, чтобы однажды побывать там — как студентка, как уважаемая аристократка, как влиятельная придворная, да как угодно кто — лишь бы однажды взглянуть в бессмысленные очи какому-нибудь чудовищу и понять, что я сильнее него. Взять перья феникса — для усиления огненной магии, чешую аспида — для крепких иллюзий или раздробленную кость химеры — для стабилизации отложенных заклинаний. Которые у меня совершенно не получались! Самым сложным видом магии полагали ментальную, но ее строгая, вся завязанная на формулах и расчетах природа несколько снижала страх ее освоения — ведь если хорошо подумать, повертеть задачку так и этак, ее решение обязательно найдется. С отложенными заклинаниями дело обстояло куда печальней — какой учебник ни открой, он выдавал вдохновляющее «представьте», «ощутите», «вообразите» и «почувствуйте». Я представляла, ощущала, воображала и чувствовала — вот только атрибута-концентрата моей магической силы так в руки не получала. А ведь отложенные заклинания были так полезны! На них основывалось большинство защитных заклинаний — кому, например, нужен щит для дома, если он рассеется, как только перестаешь его сознательно подпитывать магией? А так — атрибут потихоньку разрушается, отдавая часть магии привязанным к нему чарам. Так я жаловалась Альберу, а он, злобно похихикивая, все-таки меня подбадривал: — Это как научиться ходить. Один раз получится, и уже никогда не забудешь. А после дразнил меня беспощадно. С самого утра я наталкивалась на его «подарки» — мистического серого, с серебристыми искрами, атрибуты с порою самым непредсказуемым действием. Его отложенное заклинание могло закатать одеяло в плотный рулетик — и меня вместе с ним, — так что я, разбуженная прежде времени, ругалась последними словами. Могли поддерживать приятное тепло в перчатках и сапожках. Могли отпружинивать меня от любых людей, будь то родственники или служанки, пытающиеся причесать и нарядить меня. Могли наполнить комнату приятным ароматом весенних цветов и нагретой солнцем мостовой. В общем, если я была ремесленником — начинающим, неловким, — то Альбер — настоящим художником, который мог одно заклинание применить в десятках случаев, а то и смешать два в одном. Я редко видела, как мои родители пользовались магией, а других магов я толком и не знала, так что то, что показывал мне Альбер, казалось мне вершиной чародейского мастерства. А он откровенно наслаждался тем, что меня легко удивить, ему явно нравились мои восторженные комплименты, на которые он отвечал с театральной скромностью: — Что ты, что ты. Это так, баловство. Знала бы ты, на что способны ваши модификаторы — вот, где настоящая магия, да! — Модификаторы? — Создатели новых заклинаний. Виртуозы. Один такой как боевик, лекарь, бытовик и артефактор разом, только еще лучше, — он наклонился и шепотом произнес, как великую тайну: — Говорят, что ваш наследный принц пытался выучится на модификатора, только вылетел еще на первом месяце первого курса. — Ого, какое огорчение, — я попыталась придать голосу хотя бы долю грусти, но по выразительному хмыку Альбера поняла, что мне это не удалось. — А почему ты сказал «ваши модификаторы»? — Только в вашей Академии можно на него выучиться, — с видимым огорчением сообщил Альбер, — а нам запрещено даже пытаться поступить, ведь в конце учебы модификаторы приносят присягу вашему императору, а если отчислили — магическую клятву никогда не использовать полученные знания. За рубежом модификаторов иногда перекупают — у нас при дворе, например, есть один — но следят за ним пристальней, чем за вражескими послами. В оригинале истории о таком факультете автор не написал ни слова — сказано лишь, что среди прочих факультетов Академии, боевой считался одним из самых почетных, а принца уважали как лучшего студента. Но теперь эта строчка в биографии главного героя больше не служила к его чести — ведь кому как ни мне, носителю королевской крови, знать, как просто с таким катализатором давалась магическая практика — если теория, за оной практикой стоящая, оставалась проста. Принц, несомненно, прилагал усилия — физические тренировки сложны, теория тоже не всегда была простой… но не факультет модификации, конечно, не он, и это при том, что до поступления с наследником наверняка работала армия репетиторов. Теперь понятно, как наследник будучи «лучшим из лучших», умудрялся проводить время за кутежами и соблазнением женщин. И тут я неожиданно вспомнила юношу, краткое, но насыщенное знакомство с которым развлекало меня тот месяц в Академии. Вот уж кто точно учился денно и нощно, после пар забираясь в тайную, одинокую лабораторию для собственных исследований. Интересно, а он случайно не модификатор? — Какова вероятность наткнуться на модификатора в Академии? — В Валенсе единовременно учится несколько тысяч студентов. Набор первокурсников-модификаторов в среднем человек десять, до последнего курса добирается еще меньше — до пяти человек в лучшие годы, бывает, что не добирается никто. Как сами думаете? — Альбер сочувственно поглядел на меня. — Сомневаюсь, что вам удалось поглядеть хоть на одного, Мария. — Но, может, судьба меня все-таки свела? — Я пожала плечами и улыбнулась — немного дразняще. Почему-то слова Альбера не рассеяли мои подозрения насчет знакомца, а только укрепили их — ну, похож, похож он был на человека, который выберет сложное и уникальное, выделяющее его из толпы прочих направление — как выделялся он среди прочих и для меня. Вместо ответной улыбки, подбадривания или ернического смеха я увидела, как Альбер нахмурился — как не хмурился прежде никогда. Он промолчал и мне пришлось спешно и неловко искать новую тему, которую он легко и охотно подхватил — мы заболтались, его светлость снова постарался помочь мне с отложенными заклинаниями, остался на ужин, а под вечер вернулся домой — как обычно.

***

Вторую странность родителей хозяйки тела я обнаружила случайно, когда практиковала ментальную магию. С ее развитием некоторые основные навыки «включались» непроизвольно, их полное подчинение служило показателем перехода на новый уровень мастерства. Так что, хотелось мне того или нет, я становилась невольным знатоком чужих сердец — не всегда себе на радость. Служанки, например, Марию почти ненавидели, а ее нянюшка и кормилица относилась к ней со скрытым презрением. Хорошо, что я не была настоящей Марией — подобное отношение женщины, что казалась ближе родной матери, разбило бы ей сердце. Однако поведение их оставалось безупречно-вежливым, а то и вовсе могло быть принято за приветливое и льстивое. Но хуже всего были родители. Чужие чувства воспринимались ментальным магом как некая аура, окружающая человека. Эмоция начиналась с головы — самые слабые чувства выглядели как искорки возле лица и лба. Такие возникали, например, когда человек смотрел на красивый цветок или чашку с трещинкой, с которыми его не связывали никакие особые воспоминания и ассоциации. Но вот чувства усиливались, искры становились пятнами, пока полупрозрачной дымкой не охватывали все тело — правда, таких сильных чувств я еще ни у кого не встречала. И вот, папа с мамой Марии смотрят на свою дочь, улыбаются, спрашивают о здоровье, об успехах в магии… А в ауре — пара всполохов злости. Не злости даже, а какого-то легкого, досадливого раздражения, как от зуда. Я сперва удивилась, потом не поверила, потом усомнилась — а верно ли я все вижу, а правильно ли я толкую. И если в равнодушие отца еще можно было поверить, то матери — матери, которая рожала единственное дитя сквозь чудовищную боль — едва ли. Я поверила бы в гнев, в недовольство, в раздражение, в отвращение, в боль, в разочарование… Но легкая злость? Нет, невозможно. Искорки превратились в пятно, когда речь зашла о магии — и тогда я почти окончательно уверилась, что что-то в учебниках поняла неверно — хотя что там можно было неверно истолковать, когда в цветовую схему авторы буквально вписали названия чувств самым простым языком. Ни тебе заковыристых научных названий, ни текстовых описаний без наглядных демонстрации — все понятно и просто настолько, что не дает простора для инотолкований. Но я больше поверила тому, что видела своим обычным, немагическим зрением. Больше поверила им, чем себе. За что и поплатилась. День, который едва не разрушил всю мою жизнь, начался с большой удачи. Мое утро еще до того, как я успевала умыться-одеться, начиналось с магии: я загадывала на удачу и пробовала совершить заклинание, которое прежде у меня не получалось. Так что последние несколько недель — все отметились «неудачей», хоть эти дни я и проводила как другие прочие. Но то ли в тот раз я еще недостаточно проснулась, то ли настолько разуверилась в успехе, что перестала с жадностью вцепляться в тень иллюзорных ощущений, только в тот раз я отчетливо почувствовала, как в центре груди, в самом сердце клубится магия — тяжелая, обволакивающая и теплая. Я произнесла заклинание, призванное освежать меня легким, приятным ветерком, и представила, как магия из центра груди перетекает в руки, сжимается, оттягивает запястья ощутимой тяжестью. И открыла глаза, когда в лицо мне подул ветерок. Запястье оттягивал кристалл. Шар насыщенно-зеленого, малахитового цвета, в котором клубились, смешиваясь, золотые всполохи. Красивый — но жутко непрактичный, ведь стоило мне, налюбовавшись, отложить его на прикроватный столик, как он покатился и с грохотом упал на пол. Угловатый кристалл Альбера был изящнее, легче, но хрупче — от столкновения с полом он разбивался, как стекло, и запросто впивался в кожу. Ветерок холодил кожу и мешал служанкам — но я не спешила отменять заклятие и тем разрушать кристалл. Хоть Альбер и говорил, что научится их делать все равно что научиться ходить, отменять самое первое и пытаться снова, было как-то немного боязно — сперва хотелось поделиться с герцогом своими успехами, а уж потом браться за вторую попытку. Я спустилась в оранжерею, где мы встречались и беседовали чаще всего — мне не хватало зеленого в этом снежном краю, выросший в суровой стране скал и морей Альбер разделял мои чувства. Оранжерею великий герцог эст Игнисс разбил в честь свадьбы с матерью Марии, еще задолго до ее рождения — та принадлежала к южной аристократии и в первое время с трудом переносила холода. Но холодного солнца серверного герцогства не хватало пышным, экзотичным растениям — те хоть и продолжали жить и расти, никогда не цвели. И все же оранжерея была самым уютным уголком замка — так приятно было сидеть в плетеном кресле, глядя, как утопают в зеленой дымке узкие садовые дорожки, покуда взгляд не скользил к куполу, за обманчиво-хрупким стеклом которого тихо падал колкий снег поздней зимы. А еще выше, у самого потолка, где причудливые своды должны были ловить и преломлять солнечные лучи, оранжерея тонула в пепельно-сером, бездонном, близком и далеком небе герцогства — и стоило на него взглянуть, как голова кружилась от ощущения полета в пустоте, бесконечного и одинокого плавания в Тумане без надежды и желания приткнутся когда-нибудь к надежной земле. И у кресла, и на чайном столике теснились мои книги — я прочно обосновалась в оранжерее, где лишь изредка встречала одного из садовников, такого же тихого, как и его подопечные. Я ни разу не видела, чтобы отец и мать Марии прогуливались здесь — вдвоем или поодиночке — и кресло здесь, до того, как Альбер стал часто меня навещать, стояло только одно. Так что ни моему покою, ни нашим с Альбером беседам никто не мешал — я поставила атрибут на стол, и, раскрыв книгу, принялась ждать. Увы, но чтение в тот день мне никак не давалось, хоть я и выбрала литературу попроще — знала ведь, что от нетерпения продемонстрировать успехи едва ли сумею сосредоточиться. Каждый абзац, каждую страницу я оглядывалась то назад, на вход со стороны замка, то на артефакт, который ежесекундно отдавая часть магии, медленно, но верно таял. Обычно Альбер приходил к нам с самого утра, едва ли не раньше, чем я проснусь. Что же теперь его задержало? Я со вздохом отложила книгу и прошлась туда-сюда около столика — только поэтому я смогла заметить запыхавшегося слугу, который рекомендовал Альбера, когда тот приходил. Несчастный успел только отчаянно глянуть на меня и открыть рот, прежде чем в оранжерею ворвался сам герцог: в верхней одежде, без своих обычных немного манерных приветствий еще издали; его легкомысленная, пружинистая походка сменилась на ту, которую я обычно видела у отца Марии, когда тот будто бы утверждал каждый тяжелый, решительный свой шаг. Он быстро приблизился ко мне и без обычных светских любезностей, вопросов про здоровье, погоду и настроение, выпалил: — Я уезжаю на родину. Я упала в кресло. Известие тяжелым камнем упало на сердце — без Альбера в этом замке я снова погружусь в безвыходное одиночество. Попытавшись выдавить из себя улыбку, я глухо произнесла: — Уже скучаю. — Быть может, вам не придется по мне тосковать. По странному блеску его глаз, по тону, которому он произнес эти слова, я догадалась о дальнейшем за секунду перед тем, как он взял мою руку и опустился на одно колено. Я ахнула, втиснувшись в кресло, — но он крепко сжимал мои пальцы. — Я еще никогда не встречал девушек, подобных вам, — жарким шепотом признался он, уткнувшись лбом в тыльную сторону моей ладони. Я не видела его лица. — С первого дня, как мы встретились, я не могу перестать думать о Вас. Вы яркая, веселая, интересная и настоящая — и больше всего на свете мне бы хотелось видеть Вас моею женой. Прошу, молю — выходите за меня замуж. Признаюсь, в тот миг я едва не согласилась, ведь выйти замуж за богатого друга, за человека, которому доверяешь, не так уж и плохо, верно? Многие так поступали и в моем мире, а уж здесь, где днем с огнем не сыскать человека, с которым я чувствовала бы себя на своем месте, это и подавно выигрышное решение. Меня спас случай — точнее, вышедшая из-под контроля ментальная магия. Я увидела его ауру. Он был весь поглощен кислотно-фиолетовым, ярким чувством — но вовсе не тем, в котором он мне так пылко признавался. Такой оттенок фиолетового соответствовал зависти. Зависть была его единственной страстью. И пусть я все еще не доверяла своей магии, ее вспышка позволила мне вспомнить данное самой себе обещание. Не принимать скоропалительных и непоправимых решений — и брак, пусть и с таким замечательным человеком, входил в одно из них. Я не любила его, и жизнь наследницы герцога все еще прельщала меня чуть больше. — Прости. Он долго не поднимал голову, а потом как-то остро, опасно усмехнувшись, поднялся с колен рывком и молча ушел — почти сбежал — из оранжереи. Я пожалела об отказе сразу же. Долго сидела бездвижно, почти бездыханно, пока не почувствовала тугой, болезненный ком в горле — закрыв лицо руками, я расплакалась, думая, что потеряла своего первого и единственного доброго друга в этом мире.

***

К вечеру я вернулась в комнату совершенно разбитая. С трудом пробравшись через весь этот длинный и тоскливый день в попытках отвлечься привычными делами, я сдалась, как только над замком повисли сумерки. Еду попросила принести в комнату: я и так с трудом заставила себя проглотить хоть кусок, и мрачное молчание, повисшее в малой столовой, вовсе не помогало прийти в себя. Слуги доложили родителям Марии о несостоявшейся помолвке, и своим кислым видом они сообщали мне о своем неодобрении. Хорошо, что не осуждали вслух — мне не хватило бы ни сил, ни желания спорить. Но я знала, что рано или поздно разговор о моем замужестве состоится. Так уж устроен этот мир. Сыновья рождались к преумножению богатства и славы рода, а дочери — чтобы их подороже продали и в счет выкупа невесты хотя бы покрыли расходы на содержание. Я упала на кровать. Попыталась свернуться калачиком, но корсет больно въелся в подвздошную кость. Зашипела, крутясь и уткнулась взглядом в темный потолок, лежа как брошенная тряпичная кукла. Поэтому комната Марии напоминала гостевые покои? Гордячке, ей не хотелось с каждым днем ощущать себя все более зависимой от родительских повелений. А победа в императорском отборе и замужество за кронпринцем доказало бы, что она и сама, без помощи и влияния родителей, чего-то стоит, что она может добиться статуса, превосходящего статус ее отца. Но во время охоты за желанной добычей влюбилась и впала в отчаяние, когда кронпринц выбрал другую. Для нее потеря принца означала не только утрату любви, но и втоптанные в грязь амбиции. Слишком похоже на правду — и в то же время нереалистично. Разве слышала я хоть упрек с тех пор, как вернулась в герцогство? На любую просьбу мне отвечали согласием, любое мое желание исполнялось по первой просьбе. И все же… все же родители ни разу не искали ее общества и не задавали вопросов. Я уже чувствовала, как подошла к порогу какой-то важной мысли, важного открытия — но в дверь постучались и вместе с ужином, в комнату мою внесли подарочную коробку. Приподнявшись, я с вялым интересом приняла ее от слуги — и тут же взбодрилась. В ленте на подарочной коробке нашлась карточка с именем Альбера. Я открыла ее жадно, почти упустив письмо, — но когда заметила его, отложила подарок и судорожно вцепилась в послание. «Здравствуй, дорогой друг! — писал он мне. Прости, что напугал тебя этим утром. Не беспокойся, я не повторю признаний, что так сильно тебя огорчили, но надеюсь, что мы останемся друг другу хорошими приятелями. Позволь мне писать тебе — боюсь, что в родном краю переписка с тобой останется единственной моей радостью. Подкрепляю просьбу и извинения небольшим подарком. Нам с тобой не довелось вместе распить тот чудесный напиток, который я тебе рекомендовал — попробуй его сразу, как только получишь, ведь где-то там я тоже буду топить печаль от нашей разлуки в вине. Мне будет не так одиноко, если я буду думать, что мы заняты одним и тем же. С наилучшими пожеланиями и вечно твой, Герцог Альбер Варийский». Я прижала послание к груди и едва снова не разрыдалась — на сей раз от радостного облегчения — и открыла коробку. Внутри была бутылка с местным виски — я легко откупорила ее и, не желая звать слуг и просить стакана, сделала первый глоток из горла. Хватила слишком много — напиток обжег горло, да так, что я едва почувствовала расхваленный Альбером вкус. Одного глотка хватило, чтобы понять — виски явно не мое, но раз уж Альбер попросил… До ужина я так и не добралась. Стоило мне подняться и попытаться подойти к столу, как меня повело — сперва, наивная, я решила, что это крепкий алкоголь так быстро на меня подействовал. Шаг, второй — пространство поплыло, потонуло в черных мушках, в леденящей слабости, которая, как боль от глубокой раны, расползлась от головы по всему телу. Я упала — сперва на четвереньки, глухо окликая слуг, затем — ничком. И слуги пришли. Только не для того, чтобы помочь мне.