Глава 12

В этой комнате мне предстояло провести долгие две недели. Койка, ночной горшок, шесть шагов вдоль и три — поперек. Глухие стены, выкрашенные серой краской. Дверь из хлипкой жести — я билась в нее, как птичка, до чернильных пятен синяков на обоих предплечьях, только все напрасно. Мне не дозволялось ни читать, ни писать. Трижды в день приносили еду и воду — предварительно с ложным уважением постучавшись — вдруг я занята чем неприличным? Утром приходили служанки, наряжали меня в лучшие — не мои — платья и причесывали по традициям незнакомой страны. Ему, видите ли, было бы неприятно увидеть меня растрепой. — Ты — будущая княгиня, ты всегда должна выглядеть безупречно. Он приходил ко мне по утрам, сразу после служанок. Жалобился — мол, всегда его родители предпочитали его — младшему брату и всегда ему все доставалось легко. Знания, магический дар, внимание женщин — все ему давалось будто шутя, и герцогский титул подумывали передать ему. Он обречен всегда играть на вторых ролях, быть героем второго плана — и только с очередностью рождения ему однократно повезло. Поэтому ему нужен был брак на дочери герцога, а девушка, побывавшая и почти победившая в отборе Великой Империи, была вдвойне привлекательна. Такой брак укрепил бы его влияние. Ко мне подбирались долго. Альбер не столько действительно интересовался моей жизнью, сколько умело притворялся, подражая брату: — Ужели ты думаешь, что мне правда было интересно, как какая-то бабенка балуется магией? Сразу после свадьбы я заставлю тебя бросить эти глупости. Слова про то, что в их стране девушкам наравне с мужчинами разрешалось учиться магии, тоже были ложью — хорошо, что я об этой лжи не припомнила, когда Альбер делал мне предложение. Хотя когда-то это и было правдой, но влияние Империи распространялось далеко за пределы государственных границ. Все страны континента медленно, но верно перенимали обычаи и культуру агрессивных имперцев — и их отношение к женщинам не стало счастливым исключением. Соседний Феон уже пятнадцать лет втолковывал молодежи — юношам и девушкам — о безраздельном и абсолютном праве отца и мужа. Женщиной пользовались, как вещью — полезной или не слишком, — во всех смыслах этого слова. — Ты бы видела, что мой брат вытворяет со своей супругой. Скажи спасибо, что я на него не похож. Я вяло оглядывала место своего заключения — и молчала в ответ на все его исповеди и угрозы. У изголовья койки медленно, но верно отламывался один острый прут. По ночам, перед сном, я расшатывала его, пытаясь отломить. И готовила — тщательно готовила себя к мысли, что мне придется сделать Альберу — человеку — по-настоящему больно. В красках представляла, как вонзаю ему прут в бедро или руку — мне бы не хватило смелости на убийство — и заглушаю его вопль своим истошным криком. На мои вопли здесь никто не откликался — я пыталась и не раз, срывая горло, звать на помощь. Было страшно — но еще больше меня пугало будущее, в котором мне так и не удалось сбежать. Он нежно ухаживал за мной пару месяцев, прежде чем его терпение лопнуло. Кто знает, сколько на сей раз он прождет положительного ответа перед тем, как снять маску «вежливого похитителя»? А еще. Еще. Я не знала, как мне вернуть магию! С тех пор, как я попала в плен, мне не удалось воззвать ни к одной даже маленькой искре пламени, ни к одной крохотной иллюзии. В груди, в том месте, где прежде ощущалось ровное и сильное горение магии, сейчас поселился мертвенный холод. В бесконечной и тревожной круговерти я задавала себе одни и те же вопросы — я потеряла ее из-за отравы? Или, может быть, в стенах есть какой-то волшебный металл, подавляющий всю прочую магию? Это навсегда? На пару лет? Через неделю пройдет? Я знала, что в таком положении я никогда не добьюсь ответа, но перестать об этом думать я не могла. То был единственный вопрос, который, не выдержав, я задала Альберу. Усмехнувшись, он пообещал мне привести ответ. И он привел его. Еще одна ниточка спасения, за которую я хваталась, — это родители Марии. Я надеялась, что, хоть в отношении Альбера моя ментальная магия не ошибалась, на родителях все-таки произошел какой-то сбой, и они чувствуют к своей дочери нечто большее, чем легкую злость. Но Альбер привел их — улыбчивых куколок, словно с парадного портрета для семейной галереи герцогов эст Игниссов. Своей напуганной, похищенной дочери они сказали: — Дорогая, даже если ты откажешь герцогу, мы все равно не сможем принять тебя обратно. Ты так опозоришь весь наш род. Я онемела — от смеси ужаса и отвращения. Если сердечная привязанность их не трогала, то я понадеялась заинтересовать их сделкой: — Я предлагаю договориться, — я постаралась, чтобы голос мой звучал холодно и ровно, но он все равно то и дело невольно напугано трепетал. — Никто не узнает о том, что со мной случилось наверняка. Честь моя все еще при мне, а сплетники ничего не смогут доказать. Альбер так может оставить вас без выкупа вовсе; если вы меня освободите, я найду себе богатого мужа. — Как с кронпринцем? — фыркнул оте…герцог эст Игнисс. — Ты уже клялась найти выгодную партию, твои обещания ничего не стоят. Князь — мужчина, с ним возможно заключить договор на бумаге, что мы и сделали. Предложения выгоднее, чем у него, ты не получишь: по всей Империи уже ходят слухи, какими средствами ты добивалась внимания принца. Смирись. Я стиснула зубы, несдержанно ударив кулаком по койке. Герцогиня эст Игнисс жеманно охнула, причитая: не так они воспитывали свою нежную, смиренную девочку. Не знала, что ее смиренной девочки больше нет. От отчаяния и злости мне хотелось сказать — прокричать — хотя бы еще что-то. Из чистого упрямства, не зная, попадаю ли в точку или говорю глупость, я прорычала: — Верните магию, если вы от меня отрекаетесь. Что вы вообще с ней сделали? — Чтобы ты натворила глупостей? Никогда. А сделали — небольшой семейный ритуал на крови. Ничего запрещенного, дорогая, поэтому и не думай жаловаться, — ответил герцог и увел свою жену. С тех пор я их больше не видела. Что ж, все, что могли, они и впрямь мне дали. Альбер навещал меня утром, как обычно, — и уже в середине дня отвел моих родителей в место заключения. Герцогиня эст Игнисс надела легкий плащ и красивые сапожки из тонкой кожи — значит, что место моего заключения находилось где-то в пределах главного города герцогства. Возможно, не за городом, а в его пределах — так что, опасаясь пересудов, в городе меня преследовать не станут. Значит, у меня осталась надежда.

***

Перед побегом я не спала всю ночь. Пальцы, сжимающие мое незамысловатое оружие, дрожали, и я сама под одеялом тряслась как бесхребетная слизь. Перед взрослым, одаренным магией мужчиной у меня было лишь одно преимущество: от хрупкой, романтичной и наивной девы он никак не ждет подлого удара. Так и не следовало уподобляться этому образу — иначе быть мне навек чьей-то покорной пленницей. И все же в плане моем зияло слишком много дыр. Что, если он быстро придет в себя и воспользуется магией? Что, если снаружи стоят стражи, и меня вернут обратно — обратно к разозленному мужчине, в чьей полной власти я находилась? Я и в «прошлой жизни» попадала в тяжелые положения, но еще никогда мне не требовалось столько смелости. Хотя раньше мне тоже приходилось сбегать. Нет, не от охочих до наживы поклонников — скажи мне пару лет назад, что меня будет держать в подвале алчущий жениться псих, я бы рассмеялась предсказателю в лицо. Я сбегала от семьи и родителей — полузабытых, полуистертых из памяти и так ярко вспомнившихся теперь, когда перед моими глазами маячили другие, похожие и непохожие на них одновременно. Родители оригинальной Марии были все равно что негатив моих — любезные и сдержанные, холодные и амбициозные. В моей семье всего всегда было чересчур — гнев сменялся сентиментальностью, гордость — унижениями. Но было у нас и нечто общее — мы обе не знали безусловной любви. Моя ценность, как и ценность Марии, измерялась полезностью. Любое мое достижение превозносилось до небес, но стоило мне поскользнуться, упасть, как меня тут же окунали лицом в грязь. И ругань, оскорбления, насмешки сменялись ласкою и проявлением уважения. Я так ненавидела их, я так их любила — и будто попала в болото, которое втягивало меня все глубже. Недостаток любви пробуждал во мне голод — и я не могла покинуть их, пока надеялась и знала, что в кругу семьи могу получить ее. Пусть немного. Когда я все-таки нашла в себе силы собрать вещи и уйти, я все равно что отсекла себе правую руку — я почти задыхалась от боли и страха перед будущем. Мария же — истинное дитя этого мира — так и не нашла в себе смелости бороться самостоятельно. У местных женщин было слишком мало возможностей для развития, и ни одна из них в глазах общества не прибавляла девушке ни достоинства, ни чести. Конечно, пытаясь вырваться из унизительного положения, она меньше всего желала попасть в еще более отвратительное. И терпела. И боролась за принца. Я обняла себя за плечи, будто поддерживая ту, другую девушку. Читая ромфант, я иногда натыкалась на истории, где между девушками-попаданками происходил «обмен» телами: и хотя мое тело погибло, я лишь надеялась, что душа той Марии не растворилась бесследно по воле неизведанных сил. — Я справлюсь, — шептала я в темноту. — Мы справимся. Когда на утро меня пришли наряжать служанки, я встретила их не привычным молчанием, но громким и суровым: — Передайте хозяину, что я согласна. Девушки заметно растерялись, не зная, следует ли им позвать князя или же закончить утреннюю процедуру. Мне было все равно — обломок кровати прятался в рукаве нижней рубашки, и я ждала и боялась только того мига, когда мы останемся наедине. Но мне нужно было дать знать служанкам, что «пленница» сделалась «невестой», чтобы те, возможно, разнесли новость по поместью, и охрана не чинила мне препятствий. В плане моем оставалось еще слишком много «возможно». Возможно, моя жертва не сойдет с ума от боли и воспользуется магией. Возможно, охрана все-таки примчится на удвоенный крик. Возможно, что меня задержат у выхода. Возможно, меня поймают… Возможно… Но я обязана была попытаться. Служанки завершили работу — меня нарядили в бархатное пышное платье темного, как для замужней, оттенка. К такому полагались роскошные и тяжелые украшения, но герцог, к моей досаде, не спешил осыпать пленницу подарками — в дороге мне пригодились бы деньги. Только прическу украшала россыпь звездчатых невидимок. Служанки с поклоном удалились. Следом за ними, практически сразу, вошел и мой похититель. — Князь Альбер Варийский, я согласна стать вашей женой, — ледяным тоном сообщила я и протянула руку. На лице новоиспеченного жениха не мелькнуло и улыбки — он с холодным высокомерием, почти презрением принял мою ладонь и полез во внутренний карман жилета. Как я и думала — за кольцом. Платиновая печатка с массивным серым камнем поразительной чистоты — Альбер бестрепетно одарил меня фамильной ценностью, не ожидая от меня подвоха. Когда кольцо плотно стиснуло безымянный палец, и князь уже собирался отнять руки, я с судорожным вдохом вцепилась ему в запястье. Из рукава выскользнул железный прут. Я закричала. Спустя мгновение вместе со мной кричал и он. Я боялась, что мне не хватит силы, но напрасно — прут прочно впился ему в бедро, и штанина намокла от крови. В глазах его я читала ужас пополам с бешенством, но ни капли разума — как только он пришел бы в себя, меня ждала бы скорая и жестокая расправа. Поэтому я изо всех сил оттолкнула его к стене и побежала к двери. Та запиралась на засов — я задвинула его, хоть и напрасно потратила на это время, а после, дрожа и сдерживая порыв сбежать, вытерла кровь о нижние юбки. Я должна была выглядеть как можно невозмутимее, ведь для побега мне потребовалась бы помощь слуг. По всем канонам похитителей меня поместили в подвал — лестница вверх вела в кухонную кладовую, а внизу, судя по всему, должны были хранится фрукты да колбасы, пока хозяину не приспичило сделать из просторного холодного помещения маленькую и теплую клетку. На последней ступени я перестала слышать болезненные стоны Альбера, а в нишах помещались кристаллы, созданные хозяйской рукой, — один из них устанавливал «полог тишины». Посмотри-ка, какой заботливый — не хотел беспокоить поваров и поварят моими жалобными криками о помощи. Кроме спуска в подвал, в кладовой нашлась только одна дверь, которая предсказуемо вела на кухню, где уже вовсю кипела деятельность. При виде меня же, слуги поместья замерли, а я, у груди сжимая левую руку правой, дрожащим голосом повелела. — Хозяин велел проводить меня в мои покои. — А сам он где? — растерянно переспросил один из поваров. Я опустила голову, боясь, что они не поверят в мою ложь. — Он… спит. И все же я сумела их провести — и поварятам приказали привести человека, который должен был показать мне дом. Слишком, слишком долго — а ведь каждая минута приносила с собой невыносимый страх, что вот сейчас, сейчас Альбер снесет дверь своего узилища и явится сюда как воплощенное насилие. Но прошла минута, вторая, третья — и меня одолели сомнения и другие страхи. Удар пришелся по какой-то жизненно важной артерии и теперь Альбер без чувств истекает кровью до смерти? Ко мне привели секретаря — полного мужчину с ухоженной бородой и насмешливым взглядом. Будто издеваясь, он начал свою экскурсию с самых дальних от жилых комнат — столовых, бильярдных, картежных салонов, пока я, не выдержав напряжения, не промолвила тихо. — Не могли бы мы чуть позднее ознакомиться с поместьем? Мне бы крайне необходимо… сменить…платье. — Что же вам сей туалет пришелся не по нраву? Я едва не выпалила, что причина не в том — а потом вспомнила, что местные девушки предпочитают не то что не намекать о подобном, даже помыслы о женских проблемах полагались постыдными. Еще одно последствие тотальной финансовой зависимости — девушка должна скрывать в себе все, что не нравится мужчинам или выдает в ней обычную человеческую природу. — Нравится… — скромно прошептала я и потупилась. Секретарь позволил себе сальную усмешку. Но в покои все же отвел и позвал моих личных горничных. Те распахнули предо мной гардеробную — в этом поместье мне еще ни разу не доводилось надевать одного и того же платья, и только теперь я увидела почему. Комната могла бы вместить еще одну просторную спальню, чуть ли не отельный номер класса президентский люкс. На миг ошеломление щедростью Альбера не затмило собою прочие чувства — но на разглядывание всей этой красоты не хватало времени, и я попросила в честь помолвки нарядить меня в самое роскошное платье. И меня переоблачили в облачную тафту, шитую серебром и сапфирами — как я и думала, без камней и металлов не обошлось. Переодевание заняло больше часа, причесывание — чуть меньше. Мне, как невесте лорда, теперь дозволялись и украшения: шпильки, диадемы, колье, кольца, браслеты и серьги. Пока служанки демонстрировали все это богатство в шкатулках, я успела умыкнуть несколько «безделушек» под аккомпанемент хвалебных од хозяину. Кровь на подоле прежнего платья ни у кого не вызвала ни вопросов, ни ужаса, ни изумления. Теперь предстояло отделаться от секретаря. Если мне повезет, на отсутствие хозяина слуги обратят внимание уже к вечеру, так что сбежать я должна была в тот же день. Я понадеялась — вдруг он не выдержал долгого ожидания и удалился? Выглянув в коридор, я его не заметила, и почти успела обрадоваться своей удаче — как он вдруг окликнул меня со спины. — Великолепно выглядите, леди эст Игнисс, — он подчеркнул имя рода с ядовитой ухмылкой. Пытаясь задеть меня намеком на добрачную связь — но перед ним стояла не местная девушка, и меня такой издевкой не возьмешь. — О, так вы знаете мое имя, — откликнулась я. — Вы мне не представлены. — Прошу прощения, мое упущение. Эвар Краувиц, к вашим услугам. — Господин Краувиц, — я выделила обращение тем же тоном, каким он только что произнес мое имя. — Не сопроводите ли меня в библиотеку? Экскурсия меня утомила. — Как пожелаете, — охотно откликнулся он и пропустил меня вперед. Его предупредительность вскоре объяснилась. Библиотека тоже обустроили специально для меня — в извращенном, совершенно отвратительном смысле. Там не нашлось ни одного серьезного труда не только по магии, но и вообще любой «серьезной» литературы — на полках стояли одни романы для впечатлительных барышень, авторы которых заверяли, что сие чтение пойдет на пользу нравственному развитию девушек; брошюры такого же воспитательно-морального содержания и пособия по ведению хозяйства и воспитанию детей. Я выбрала книгу, которая видом своим и кратким содержанием вызвала во мне наименьшее отвращение и потребовала у секретаря одиночества; он послушался, пообещав, что через полчаса придет с чаем и закусками для леди, а заодно уточнит у хозяина распоряжения на мой счет. Я с трудом выжала пять минут, отсчитывая про себя каждую секунду — строчки романа плыли перед глазами, и сознание выхватывало только отдельные слова: что-то про слезы, что-то про дорогу. Оставив книгу в кресле, я выглянула за дверь — никого — и выскользнула в коридор, как воровка. Я побежала к лестнице. Вниз-вниз-вниз, цепляясь за мраморные перила. У выхода я столкнулась с горничной, показала ей кольцо и приказала ей достать мне верхнюю одежду — любую и немедленно, сообщив, что спешу поделиться радостной вестью с семьей. Та повиновалась безропотно, пролепетав лишь, что ни один экипаж не готов к дороге. Я отмахнулась — когда горничная обрядила меня в плащ и затянула шнуровку сапог, я выбежала из поместья, будто спасалась от пожара. Снаружи пахло холодом и снегом. Пахло свободой. Поместье окружал еловый лес, к нему вела, петляя, извилистая тропа. Из окон, что выглядывали наружу с этой стороны, меня было бы видно какие-то жалкие пару-тройку метров, которые я преодолела в один миг. Только спустя пару минут, когда от непрерывного бега в тяжелом платье перед глазами заплясали черные мушки, я вспомнила о том, что неплохо было бы и сойти с главной дороги — так я хотя бы сумела спрятаться в случае, если за мной откроется охота. В поместье я не столкнулась ни с охраной, ни с препятствиями. Будто никто и не ждал, что опозоренная девица может сбежать.

***

Дорога — ожидаемо — вела в город, к городским поместьям местной знати из тех, кто не желал селится в суетливом центре. Вдоль улиц останавливались наемные экипажи — извозчики скучали, плевали в снег или причесывали лошадку. К одному из таких трудолюбивых молодых парней я и решилась подойти. — Я — леди эст Игнисс, — представилась я, зная, что ни одна девушка в столице герцогства не рискнула бы представиться подобным именем. — Отвези меня в хороший ломбард. Чернь не решилась бы глядеть в лицо аристократу, тем более девушке, но платье и нежные руки говорили за себя. Он согласился без вопросов, хотя его наверняка изумила наследница местного рода, разгуливающая так далеко без сопровождения. Уселась в холодный экипаж и впервые за несколько недель, пусть и слегка, расслабилась — откровенная, постоянная, давящая угроза перестала нависать надо мной, и теперь все зависело лишь от меня — от моей скорости, решительности и находчивости. Я немного повеселела, представляя, в какой переполох втянула поместье Альбера и замок эст Игнисс — а ведь они точно ринутся меня искать. Я нужна была обоим домам — любая. Но поместья и заборы, скверы, муниципалитеты, школы, университет и парки — все это будто отгораживало, защищало меня от них. Я стала кроликом в огромном лабиринте — есть надежда, что мои охотники скорее заплутают в нем, чем найдут меня. Насколько они верили в мою «слабость»? Или девушка, которая сопротивляется насильнику, здесь уже совершенно безумна и способна на любые поступки? Извозчик остановился у ювелирного на торговых улицах — стеклянные витрины громче любых слов говорили о том, насколько уважаемо сие заведение. Лакей в ливрее распахнул перед нами двери и вежливо поздоровался не только с леди в роскошном платье, в котором не стыдно было явится пред очами самого императора, но и с растерянным парнем в тулупе — и мне стало неожиданно тепло на душе. В первом зале в витринах, освещенных магическими лампами, демонстрировали товар — и я будто очутилась в музее, где скромные камеи выставлялись наравне с роскошными золотыми гребнями, где жемчуга и бриллианты лениво почивали на алых бархатных подушках, как избалованные кошки. Прочий интерьер словно служил скромной, но благородной рамой — но, к сожалению, я не могла себе позволить задержаться и принять предложение служащего присесть в кресло и побеседовать с ювелиром. Сперва я даже решила, что извозчик остановился не там, где нужно — ломбарда, как не крутилась, я нигде не обнаружила. Оказалось, что он прятался сперва за перегородкой, а там — за темной ширмой. Ломбард часто посещали известные, но разорившиеся фамилии, и, дабы не умалять их достоинства, владелец предпринял все возможные меры. За ширмой я ожидала увидеть небольшую каморку, но внутри оказался неожиданно длинный коридор — обширный и пустой, с одним единственным скучающим служащим за конторкой. Меня проводили к нему, и еще до приветствия я стянула с руки помолвочное кольцо, от которого почти нестерпимо жалило палец. Изумление, написанное на лице служащего, когда к нему в руки попала фамильная драгоценность князей Варийскийх, достойно было немой гоголевской сцены. Спустя каких-то пятнадцать минут в коридоре толпились администраторы и ювелиры, а я с восторгом предчувствовала сказочное богатство, так неожиданно упавшее мне прямиком в руки! Все сомнения, тень стыда за кражу были тотчас сметены мечтами о тихом домике у теплого моря, небольшом штате слуг, библиотеке, художественных принадлежностях. Занятиями ма… Точно. Магии в моей жизни больше не будет. Казалось бы — всю жизнь прожила без нее, и только последние месяцы толком научилась с нею управляться, а все равно тоскливо прислушиваюсь ко вновь обретенной пустоте внутри. К хорошему быстро привыкаешь, а человек — я, — как оказалось, существо страшно жадное. Я потерла грудь под корсажем, ощущая ребристую неровность прочих украшений. В обмен на кольцо мне выписали чек, предупредив, что только столичный королевский банк способен единоразово выплатить такую сумму. Прочие же украшения, извлекаемые из корсажа под изумленные взгляды присутствующих мужчин, оплатили немедленно — пачками ассигнаций, для хранения которых мне тут же выдали очаровательный ридикюль. Бедный извозчик то бледнел, то краснел, созерцая неприличные суммы, и я смотрела на него, чтобы ему не подражать, — в прошлой жизни охота за денежной надбавкой была подобна восхождению на крутую скалу, и свалившееся на меня богатство кружило голову, как разряженный горный воздух на самой вершине. Наконец-то мне воздастся за труды мои!.. Я спросила, где в городе можно приобрести коня, и, сопровождаемая изумленными взглядами, покинула ломбард.