Глава 13

Путешествие в столицу начиналось вполне невинно. Дорога оттуда в герцогство занимала что-то около недели, я планировала приехать туда раньше — кто знал, что мое путешествие затянется на три долгих, бесконечно долгих месяца, которые навсегда меня переменят? В день, когда я покинула вотчину герцогов эст Игнисс, шел снег. Моя пегая смирная лошадка неторопливо приминала свежие сугробы. Путь в столицу вымостили каменной дорогой, от которой ветвились заснеженные земляные тропинки, так что я не боялась заблудиться, хоть и крепко-накрепко запомнила указания управляющего конюшней. По пути встречались и постоялые дома — неудивительно, ведь сами герцоги и императоры проезжали этим путем. В первую ночь я остановилась в одном из таких домов — одиноко стоящем посреди леса, раскинувшем широкую сеть забора. Рядом стоял полуобмороженный мальчишка, который опирался на низенькую вывеску и силу воли. Он заторможено подхватил Кофеек под уздцы и повел ее в стойло. Я покачала головой и попросила у хозяйки двора, чтобы мальчика вернули в зал — парня за ухо завели в дом, ругая за кислый вид, смущающий постояльцев. От такого зрелища ком встал в горле, но — проза бытия! — я так и не смогла принципиально отказаться от наваристого бульона и какой-то дикой птицы, запеченной с ароматными, острыми специями. Хозяйка, по которой плакало все местное министерство по защите прав детей, с доброй улыбкой человека простого и ясного поднесла мне кружку теплого напитка — что-то таежное, что-то сильное чувствовалось в его вкусе. Успокаивая совесть, я тихо подозвала наказанного мальчика и предложила тому золотую монету — у того от неверия засияли глаза, и он, оглянувшись по сторонам, сунул ее в худой рукав своей курточки. — Потрать с умом, — прошептала я и подмигнула. — Эй, опять пристаешь к госпоже! — окрикнули его с кухни, и мальчик молча и быстро шмыгнул куда-то в тень. Я возразила: — И вовсе он мне не досаждает, совсем напротив. У вас очаровательный ребенок. — «У вас», — фыркнула хозяйка, — отцов подарочек с первого брака. — А сам отец? — Погулять вышол да не вернулся. Я вздохнула — история, знакомая до боли. Безответственный отец бросил новую жену с чужим ей ребенком — и она вовсе не обязывалась воспитывать чужое дитя при том, что у нее не было своих. Может, ей и вовсе не хотелось становиться матерью; но теперь ни в чем не повинный ребенок сделался невольной жертвой накипевшей и скопившейся на отца досады. И как развязать этот гордиев узел — при том, что сейчас я и сама себе едва ли в силах помочь? С тяжелым сердцем я поднялась в свою комнату и долго ворочалась, чтобы уснуть — а под утро меня разбудил тот мальчик. Каюсь, но в первое мгновение, как я заметила его и приоткрытую дверь, то оглянулась на сумку с деньгами — но та висела на спинке стула нетронутой, тяжело и неподвижно. Он тут же заметил мой порыв и, покраснев, покачал головой: — Я ничего не трогал, — голосок у него тихий, мягкий, почти девичий. Я устыдилась самой себя. — Прости. Что тебя ко мне привело? Он молча потянулся к рукаву знакомой изношенной курточки и вынул оттуда бумагу. Развернул. Передо мною оказался мой портрет, по которому узнать меня не стоило ровным счетом ничего. — Пришли дяденьки. Они внизу, с ними тетя Сея. — Сея — хозяйка? Он кивнул и продолжил: — Давайте я вас по черной лестнице проведу тихонечко, и вы сбежите. Я едва не расплакалась. На ориентировке под портретом было написано, что я мошенница, воровка и распутница, недостойная герцогская дочь, согрешившая с принцем, соблазнившая иностранного герцога… похоже, что родители отчаялись получить с меня хоть какую-то выгоду, и решили хотя бы не уйти в еще больший минус, и быстренько от Марии отреклись. А у взбешенного и униженного князя до странности выборочно отшибло память — позабыл, что и украшения, и платье, и фамильное кольцо вручил мне едва ли не собственными руками в обмен на согласие выйти за него замуж. И разве я оное согласие не дала с охотой и добровольно? Возможно, что мальчик не умел читать, но — разве он не услышал, как и в каких выражениях обо мне переговариваются гости и хозяйка? Но мальчик — очевидно, из-за небольшого благодеяния — решил помочь мне. Дети такие дети. — Покажи мне лестницу, а сам спускайся вниз, будто ничего не было и ты никуда не уходил, хорошо? — Я положила руки ему на плечи, настойчиво заглядывая в глаза. Он кивнул и тогда я быстро соскочила в поисках одежды. Собиралась тихо и быстро. Прыжками, перепрыгивая через скрипучие половицы, мы добрались до нужной лестницы, и я сунула мальчику еще две золотые монетки, улыбнувшись ему на прощание и одними губами прошептав: — Удачи! Он кивнул и быстро-быстро, смешно так, заморгал — будто пытался сдержать слезы. Я скатилась вниз по щербатым перилам, рискуя наставить заноз в мягкое место — положилась на защиту плотных штанов и подштанников и вырвалась наружу. Без коня, с двумя сумками на горбу я и не мечтала скрыться от пусть и небольшого, но конного отряда герцогской стражи, так что я рванула к конюшням. Конюх не спал — конечно же, не спал — но встретил мой взгляд равнодушными глазами пропойцы. Видимо, гости посчитали ниже своего достоинства объяснять цель своего визита еще и ему. В стойлах я столкнулась с еще одной проблемой. Кофеек была расседлана. Если бы я попросила помощи у конюха, то тот бы очень долго — непозволительно долго — заново бы ее седлал. Я не знала, как долго уважаемые гости будут совершать ритуал чаепития, но надолго они явно не задержались. Сколько у меня оставалось? Десять-пятнадцать минут? Полчаса? Я лихорадочно огляделась, разглядывая морды вороных лошадей герцогской стражи. Что ж, назвалась воровкой — полезай в чужой карман, а? Стойло я покинула верхом на чужом коне — конюх провожал меня исполненным равнодушия взглядом. А стражникам следовало поблагодарить меня за услугу. Я теперь такая удобная мишень на фоне белого снега! Как только постоялый двор скрылся за извивами дороги, я использовала все киношные знания о том, как заставить лошадь бежать побыстрее. На «но» разной громкости противный конь только фыркал, на тряску уздечки — мотал головой, будто смеясь. Я мягко задела его пяткой — там, где должны быть шпоры — в бок, но конь подначек будто и не заметил. В седельные ремни был воткнут кнут. Я достала его и с сомнением покрутила в руках. — Конь, а конь. Давай по-хорошему, без насилия, — заканючила я. Но противное животное, окончательно уверившись в бесхребетности наездницы, остановилось посреди дороги. Его в этом продуваемом всеми ветрами месте все устраивало. Я пошарилась в седельной сумке в надежде найти какой-нибудь невинный сахарок, с помощью которого прежний хозяин договаривался со своей животиной. Нашла охотничий нож, тряпку, бинты, кошель, который бросила на дорогу — зачем мне его серебро да медь, когда у меня свое золото — пару бутербродов с маслом и пустоту. Похоже, что теплых, взаимных чувств между хозяином и конем не водилось. Я провела сжатой рукой по хлысту и шлепнула себя по ладони. Не больно. — Я тебя так же, договорились? А ты пойдешь. При легком хлопке вороной сдвинулся с места — гораздо медленнее, чем раньше. Я чуть не плакала, ударила посильнее — он зашагал, срываясь порой на рысь, и я вцепилась в луку седла — трясло немилосердно, разве так и должно быть? Еще удар, еще — снежная пыль полетела из-под копыт вороного, ветер хлестнул в лицо. До слез. Издали послышалась мужская ругань. Впереди, насколько хватало видимости, тянулась дорога без развилок. Я на свой страх и риск подхлестнула коня — тот помчался еще быстрее, бесшумно, точно призрак; я же постаралась оторваться от луки и заглянуть вперед, чтобы не пропустить спасительного перекрестка. Прежде они попадались мне едва ли ни каждые пять минут — сейчас же, по ощущениям, прошло не меньше пятнадцати минут стремительного галопа, прежде чем мне попалась узкая тропа. Я потянула узду в сторону, и вредный конь, как ни странно, послушался. И мы помчались вперед. Я боялась, что нас найдут — хотя бы по следам, хотя бы разделятся на маленькие подотряды, поэтому не задержалась в местном поселке, пусть он и манил остановиться узкими, уютными улочками и хорошими дорогами. Местный глава не жалел трудов и денег: по бокам главной улицы стояли магические фонари. Редкие прохожие не без любопытства разглядывали девушку на тяжело дышащем коне — и раз уж меня заметили, я решилась на расспросы: — Извините, не подскажете, есть ли тут поблизости какие-нибудь деревеньки поменьше, поселки? — Имеются, как не быть, — бабулька махнула рукой. — Вот по той улице и до окраины. — Спасибо, — сказала я и слегка подстегнула вороного. Бабка закричала мне вслед: — А чо у тебя там, родственники каки? Все оттудова бегут, а ты туда. На окраине с той стороны, куда указала мне прохожая, теснились плохонькие домишки, похожие на сараи — или на лагерь беженцев. Не верилось, что в таких худых, наспех сколоченных конурах могут жить люди — я бы подумала о складах местных бедняков, если бы на моих глазах оттуда не вышел обрюзгший мужчина с топором за плечами. На штанах — дыры, откуда выглядывают синюшные колени, губы ввалились, как у беззубого человека. Я отвернулась. Дорога тянулась долго. Я достала и с удовольствием съела два бутерброда с маслом, разглядывая прекрасный и однообразный пейзаж: темные, высокие сосны, чьи верхушки тонули в снежном тумане, отбрасывали длинные черные тени на белый снег — и черный конь, везя всадницу в белом, будто шел по огромному роялю, играя неслышную, но несомненно мрачную музыку. Редкий кустик, редкое молодое деревце выживали на этой почве — да и то либо чахлые, либо уже поваленные. Только морозостойкий мох чувствовал себя в этом лесу вполне неплохо. В тишине было слышно, как снег падает на тропинку. Мы с вороным шли так долго, что мне показалось, будто бабка что-то напутала и придется возвращаться обратно в поселок на свой страх и риск. Сгущались сумерки, и в полутьме я остро заскучала по магии — сейчас бы зажечь пульсар, разгоняющий тьму, сейчас бы нагреть снегу до состояния теплой воды и обернуть себя и коня в теплый кокон — тот, бедняга, несмотря на шерсть, тоже замерз. Да и проголодался. Утешительной и прекрасной россыпи звезд в темно-серой массе неба я не разглядела. Издали деревня напоминала пляску болотных огней — зеленый свет мерцал в деревенских домах, настолько стареньких и ветхих, что дерево избушек сливалось с ночною мглой. Снега нанесло уже столько, что в нем скрывались копыта вороного — и в отличие от заботливого главы поселка, местный глава не спешил нанимать рабочих, чтобы его расчистить. Да и сама деревня представляла из себя скорбное, гнетущее зрелище: вблизи я увидела прохудившиеся крыши и покосившиеся стены. Ворота жилых домов порою болтались на одной проржавевшей петле — ветер дунет, и грубо сколоченные доски распадутся, как семья, связанная только кровью. Во всей деревеньке едва нашлась пара-тройка ровно стоящих домов — в один из таких я с невольным смущением городского жителя и постучалась, просясь на постой. В первом доме никто не откликнулся, и я попытала удачу во втором. Нас с вороным облаял какой-то пес на цепи — ему тут же откликнулись его товарки-соседки, так что по деревеньке разразился собачий концерт, и свет позажигался там, где он прежде не горел. Я видела лица, выглядывающие из-за заклеенных чем-то зеленым оконных рам — я надеялась, что это бумага — но как только я оборачивалась к ним, тени людей робко прятались. Я заглянула в узкую щель между досками забора и увидела ее — с трудом ковыляющую по обмерзшей лестнице, так что сердце невольно кольнуло стыдом. Она куталась в серую, даже на вид страшно колючую, шаль, края которой прятались в плотной, истинно деревенской фуфайке. Во дворе виднелись и другие постройки — потом я узнала — для скотины и прочих хозяйских нужд. Когда она подошла к самым воротам, я отскочила, как ошпаренная. Сердце билось где-то в горле: я не представляла, насколько для местных жителей в порядке вещей моя просьба, хотя частенько читала о том, как путники в книгах, будто ни в чем не бывало, просятся на постой. Но события той писанины, в которой я оказалась, увы и ах, так и не свернули в сторону приключений: все ограничилось сомнительным детективом, когда события валятся на бедовую голову главной героини до тех пор, пока главный злодей в итоге с удовольствием не выдает себя и свои планы. Так что приходилось постигать все на своем опыте. Наконец, она приоткрыла передо мной ворота. Ее цепкий, строгий взгляд прошелся по всей моей фигуре, прежде чем она ответила на тихое, едва слышное приветствие. С первого взгляда во мне угадывалась знатная беглянка — я понимала это, но была слишком наивна, полагая, что для нее это не имело значения. — Госпожа, — она демонстративно поморщилась от такого обращения, — не позволите ли переночевать? Всего одну ночь. — Одну? — голос у нее был громкий, зычный, я бы сказала, торгашеский. — Погляди вокруг, детонька. Тебе до весны отседова не сбежать. Тропинку-то поди, уже по колено твоей скотине занесло, а поутрене и таво хуже будет. Ты чего, не местная, чтоль? Не знаешь, как оно тутово быват? — Но, как же мне… — я не стала завершать предложение, отчаянно думая, как выйти из создавшегося положения. В деревне достаточно покинутых домов, но как мне добывать еду? — Руками работать умешь? Я покивала, а потом, опомнившись, закочала головой. Подмести-то я смогу, и суп сварить, вот только едва ли такой долгий постой будет стоить мне столь дешево. — У меня есть деньги. — Деньги! — она хохотнула. — Кому они здеся нужны? Хорошо, хоть какой старожил медяшку в глаза разок видывал, и внучатам тяперича пересказыват. Заходи давай, будем из тя человека делать. И я, поблагодарив, вошла, втянув и коня под уздцы.