Глава 14

Я все делала неправильно. Неправильно чистила снег и неправильно ездила на коне — едва не «ухлопала спину бедной животине», — неправильно рассыпала корм домашней птице и неправильно стирала одежду в деревянном корыте, которое когда-то было кормушкой. Она договорилась с нищими, трепещущими от страха перед нею мальчишками, чтобы те научили меня ставить силки и сети на дикую птицу. Бедные, наивные ребятишки не задумались, зачем ей это: ведь, как только я научилась, она отказалась обменивать птицу на овощи и пшено. Ни к кому она не проявляла милосердия и сочувствия: и если бы я не видела, как с больными ногами она с утра до ночи выполняет тяжелую работу, то давно бы взбунтовалась. Мы редко разговаривали — она, госпожа Ан, не дарила мне других слов, кроме поручений и ядовитых попреков — и все же я догадывалась, где растут корни ее вздорного, тяжелого характера. Дом, вся его обстановка, кричала о том, что рассчитывали его на большую семью — как говорят, семеро по лавкам, — и оттого ее одиночество становилось куда очевиднее и печальней. Этот большой стол, эти комнаты с незаправленными кроватями, пылящиеся кресла, отброшенное кем-то давно, отправленное на дальнюю полку неоконченное вязание… Как покидали ее самые близкие ей люди? Всем скопом отправившись искать лучшей доли и позабыв и дорогу к ней, и ее саму? Или по одному угасали, словно огоньки в масляной лампе? Я не спрашивала, а госпожа Ан не торопилась разводить со мной личных разговоров. Другое дело, что и меня пропитывало местное, отупевшее от нескончаемой работы одиночество: учившие меня мальчишки боялись меня едва ли меньше грозной госпожи Ан, деревенские постарше и вовсе отводили взор, то ли смущенно, то ли с опаской. Хоть тело аристократки и занимала городская жительница, согбенная, как они, с такими же синяками под глазами и изнеможденным видом, речь и манеры выдавали во мне кого-то совсем другого. Постороннего. Лишнего. Я не спешила идти им навстречу, да и они не любопытствовали. Только иногда, по ночам, когда изматывающий день доводил меня до бессонницы, я выходила во двор и направлялась к коровнику. Отдельной конюшни для Ворона — да-да, я не придумала имени оригинальней для вороного коня — не было, так что приходилось породистому скакуну тесниться с домашней скотиной. Может, поэтому он от недовольства все лез зажевать мои волосы, пока я обнимала его за мощную шею — и плакала от безнадежной, гнусной усталости и тоски. Казалось, что эта зима будет тянутся до самой моей смерти, что разум мой здесь завянет, а чувства притупятся настолько, что я и вовсе не захочу покидать это место. Тепло? Кормят? Одевают? Здесь безопасно? Да, да, да и еще раз да, так зачем рваться куда-то в страшное и неизведанное, когда тут вроде бы все уже обжито? Это было знакомое чувство — воспоминания о моей семье, о месте, которое язык не поворачивался назвать «домом». Где отец совершал пятидневный бесперебойный курс — от прихожей к кухне, от кухни к своей комнате, и все — как можно быстрее, пока мама не успела обозлиться и завести скандал. Иногда он все-таки не успевал или скандал встречал его у самого порога — плохой отец, отвратительный муж, денег в семье нет, а она пашет с утра до ночи, и работа с зарплатой сменяется для нее на работу бесплатную, дома, где ей никто не помогает. Отец молчал или отвечал серым, утомленным голосом, который повышался и креп, когда с матерью скандалила уже я. Учеба дорогая и бесполезная, ты, конечно, молодец, но когда на работу? Где твоя благодарность? Где уважение? Как ты смеешь так общаться с матерью, которая дала мне все самое лучшее из возможного? В остальное время было пронзительно тихо. Мы никуда не выбирались вместе, никогда не строили общих планов. Отец пропадал на несколько дней, мать — наряжалась и исчезала до утра, сияя призрачно-серыми глазами. А однажды вот так, без доклада, ушла и я, сменив номер телефона. Помню, как дрожала и неслась по неровному тротуару, боясь будущего, но больше — страшась не выдержать и вернуться в комнату, в место, где в холодильнике наверняка найдется еда, а свет оплатят и воду тоже. И что с того, что мне снова и снова будет больно? — Что с того? — хрипло произнесла я. Ворон смотрела на меня большими, влажными глазами, и его шкура была темнее самой ночи. Обратись он человеком, он бы и тогда не понял моих переживаний — вся его суть требовала больших просторов. Его стесняли местные узкие деревенские тропки, на которых он порой останавливался и гарцевал на месте, чтобы, видимо, не сойти с ума от желания пуститься в стремительный и бесшумный бег, почти полет. Его взор, его стать, его бодрый и вредный нрав и моя к нему тихая привязанность стали моим единственным утешением, и я до дрожи боялась, что какая-нибудь местная болячка поразит моего Ворона и никто его не спасет. Госпожа Ан все время жаловалась, что у соседей мрет скотина, глядишь, там и до ее двора недалече. Как смешно! Ведь это я сгубила моего любимого Ворона.

***

В то утро, задав корму Ворону, я подошла к госпоже Ан, которая рядышком, присев на низкий табурет, доила корову. По обычному нашему распорядку я должна была ей помочь, но сегодня у меня появились другие планы. — Госпожа Ан? — полувопросительно окликнула ее я. Она задумчиво угумкнула мне в ответ, и я твердо сказала. — Сегодня я хочу отдохнуть. Она прервала свои занятия и полуобернулась ко мне. Лицо ее выражало все, что она думает о моем своеволии. — Ты у меня, чтоль, отпрашиваешься? Эт те-е не у меня проситься надо. — У кого же? — спросила я, подыгрывая ей, зная, что за этим последует какое-нибудь грубое замечание. — У пуза своего, — хохотнула она, — хочет оно себе выходной али нет, а? Сперва лицо мое опалило жаром, потом в груди похолодело — от злости. — Вы забываетесь. Я вам не работница и не родственница, а постоялица. Я и так делаю больше необходимого. — Ох, как глазками зыркает, — смешливо ответила она, — не боюся твоих глазок, чай, не у себя в хоромах приказы отдаешь. — Когда я развернулась и направилась в сторону дома с твердым намерением попроситься на постой у кого другого, она переменила тон. — Ну-ну, все-все, не бушуй. Куда хоть пойдешь-то? Невинный вопрос изумил меня. Госпожа Ан не вела праздных разговоров, не проявляла ко мне не малейшего естественного любопытства — ни кто я, ни откуда взялась, ее не волновало нисколько — я придуманное имя назвала по собственной инициативе, а она все равно никогда им меня не окликала. С чего вдруг тогда вопросы? — По окрестностям. В лесу по охотничьим тропам. — А ну, коли так, то шуруй. Ты тока к озеру не ходи, да, верно, сама знаешь. — Знаю, — ответила я. Но я солгала — именно озеро из всех местных пейзажей привлекало меня больше всего, хотя я его ни разу не видела. Местные мальчишки боялись его пуще чудовищ под кроватями, сильнее всех местных бабаек и леших, уносящих с собой непослушных ребятишек. Особенно зимнее озеро — по местным поверьям, жил здесь жестокий озерный дух — живот его впал, кожа оледенела, и он утаскивает под воду зазевавшихся рыбаков, чтобы насытить ими свой неутешный голод. Только самые отважные — или самые отчаявшиеся — решались на зимнюю рыбалку, но те и впрямь частенько проваливались под лед. Я придумала совсем иное, и гораздо более скучное объяснение — к озеру вел какой-нибудь теплый подземный источник, вода из которого поднималась и подтапливала лед до тонкой корки. Но эта догадка никак не помогла бы деревенским, и я о ней помалкивала, про себя умиляясь, что в мире, где на самом деле существуют магия и монстры, еще есть место обыкновенным суевериям. — Сама ноги разминать подешь, а животину тут от скуки помирать оставишь? — послышался мне в догонку стыдяший окрик. Я смутилась — по охотничьим тропам Ворон смог бы немного пробежаться. Сменив курс к сараю, где хранилась вся воронова амуниция, я вернулась за конем, который недовольно мотал головой и зло вцепился мне в воротник, когда я повернулась к коварной животине спиной. Ворон, верно, должен был родиться собакой, но по какому-то недоразумению попал в тело коня. Ему нравилось играть в «перетягивание каната», обслюнявливать щеку, он страшно любил внимание к своей воистину великолепной персоне; спокойно и неподвижно стоял только тогда, когда я чистила его гладкую, блестящую шерсть и чесала немного подросшую гриву, которую госпожа Ан все порывалась состричь, а я не позволяла. Вот и сейчас — стоило мне невольно дернутся, как Ворон из чувства противоречия потянул ворот на себя, и я с ужасом услышала треск ткани. Нужно было расслабиться и позволить ему себя потрепать, и тогда вредный Ворон потеряет интерес и отпустит меня. Я обмякла в его в хватке — конь выпустил меня из своих зубов и довольно заржал, когда я повалилась к его ногам прямиком в грязь. Я бы сказала — поразительная продуманность действий. Его бы да вместо главного героя — если тот и в действительности ведет себя как в книге, то у Ворона явно стратегическое мышление куда прокачанней — утешалась я, ведь это меня обманул конь. Рядом дребежаще хихикала госпожа Ан, обрадованная моей глупостью. Что ж, дарить людям радость и смех — тоже неплохо, а? Я поборола недостойный сознательного существа порыв впихнуть в зубы Ворону чистящую щетку. Когда долгие сборы, наконец, завершились, Ворон гордо минул ворота и парадным шагом ступил на деревенские улицы. Бегать по ним коню не разрешалось — стоило ему покинуть ограду, как на улицу высыпала горстка плохо одетых ребятишек — мальчишек и девчонок — и все норовила запутаться под ногами. Однако когда я предлагала им проехаться вместе со мной, те не проявляли такого же энтузиазма, ибо любопытство в них мешалось с трепещущим страхом перед животным, словно сотканным из страшных легенд и сказок. Ворон тоже не проявлял дружелюбия к чужакам — как-то госпожа Ан попыталась без моего ведома на нем проехаться и едва не переломала себе все кости. Больше к «демоновой скотине» она не наливала и воды, а я задумалась — отчего же Ворон тогда подпустил к себе меня? Но это был вопрос без ответа, и мне нравилось думать, что такой гордый конь распознал во мне душевного друга. Но не только детишки проявляли любопытство — взрослые тоже робко засматривались на Ворона; я знала, что конь или лошадь были здесь частым предметом недостижимых мечт. Которая в этой деревне уже не исполнится — она и в лучшие свои дни наверняка считалась бы маленькой, а теперь каждый житель с ребенком и хоть с какими-то планами и целями на будущее спешили отсюда уйти. Дом, часто бедный, продавать было некому, поэтому местные в летнюю пору пешком ходили до того поселка, что побогаче, и продавали там плоды трудов своих. Деньги складывались, прятались и копились годами, пока глава семьи не решал, что уже хватало для бегства. Терпимые условия здесь частенько меняли на непереносимые «там» — лишь бы детей отдать какому-нибудь ремесленнику на воспитание и тем обеспечить ему будущее, а себе — спокойную старость. Поэтому все больше оставалось пустых, заплесневелых домов, все тише становилось на улицах, и вскоре здесь остались бы доживать свои деньки одни упрямые или попросту брошенные старожилы. Так что едва минет два десятка лет, как деревня превратится в призрак, дымку, чье-то воспоминание; и я со странной, пронизывающей тоской гадала — кто здесь останется последним? Совершенно один? Наверное, все-таки госпожа Ан. Людей она и без того не слишком жалует, а энергии и упрямства в ней хватило бы и на десяток иных молодых людей. Чему у нее и можно было бы позавидовать, так этим бескрайним, бесконечным, никогда не заканчивающимся силам. И откуда только брались, а? Когда мы с Вороном добрались до охотничьей тропы, я позволила ему ускориться. И он сорвался с места — стремительный, как пущенная из арбалета стрела — а я совсем не ощущала тряски от его бега, и только смазанный, черно-белый пейзаж намекал мне о его истинной скорости. А я тоже, видимо, по старой памяти, намертво вцепилась в луку седла, хоть теперь и не надсаживала ему спину. От усилившегося ветра было тяжело сделать вздох, но грудь распирало от восторга — будто где-то позади я оставила свои мрачные, безнадежные мысли, которые теперь показались мне смешными и глупыми. Я вспомнила и о домике у моря, и о личной библиотеке, и об обретенной свободе — еще не подозревая тогда, насколько наивны эти мечты. Им бы в любом случае предстояло рассыпаться, ведь местные законы воспрещали женщинам иметь собственное имущество, а молодая девушка, даже при больших деньгах, не имеющая покровительства отца, брата или мужа, была все равно что бесправной вещью, выброшенной на помойку за ненадобностью. Но тогда я не знала об этом, не знала и радовалась своему незнанию. Охотничья тропа закончилась, но и тогда Ворон не остановился, нырнув, как в воду, в глубокий снег. Бедный конь, выпущенный, наконец, на свободу, не пожелал остановится, даже когда начал надсадно задыхаться от натуги — пришлось мне унять его восторги и развернуть обратно к ровной дороге. Я слезла с него и повела под уздцы, чтобы он остывал постепенно — так мы прошли по тропе несколько раз, прежде чем я остановилась у нужной мне тропинки. Хотя «тропинка» — слишком сильное название для вытоптанной в снегу цепочки следов и предупредительной серой — некогда, наверное, голубой — ленточки, обвязанной вокруг дерева. Тропинка вела вперед и чуть вбок, как ветка; я оставила коня на месте, не подвязав его к дереву. С собакой его роднило еще кое-что — он без всяких команд терпеливо ждал свою хозяйку, и хорошо знал, куда возвращаться домой. — Вернешься? — спросила его я. Ворон, конечно же, не ответил, но, будто бы все понимая, подтолкнул меня сопящей мордой в сторону тропинки. — Я скоро, — предупредила его я. И пошла вперед. Без него и без снующих вокруг переговаривашихся тихим голосом мальчишек стало как-то жутковато: в лесу всегда было на порядок темнее, чем в деревне, а высокие, тянущиеся к самому небу сосны вызывали как восхищение, так и невольный, ничем не обоснованный страх. И тишина — тишина такая, что хруст снега и трепет крыльев взлетающей птицы только подчеркивали ее глубину, как подчеркивает белый цвет нетронутого холста случайно брызнувшее на него чернильное пятно. Я постепенно погружалась в эту особую молчаливость зимнего леса, пока брела, стараясь попадать ногами в чужие следы, растворялась в этом пронизывающем беззвучии, в холоде, морозившем щеки, в напряжении мышц — в кой-то веки не бессмысленном и тяжелом, а бодрящем. Снег искрился, как призванная магия в чаше ладоней — и все вокруг овеяло настоящее волшебство, которое никто не был в силах у меня отнять. Озеро возникло передо мной внезапно — вот я шла все той же извилистой тропой, а вот — уже кубарем покатилась вниз, остановившись у самой кромки озера, на которое зареклась себе ступать. Я думала, что озеро при такой маленькой деревеньке должно быть мелким, похожим на пруд, но нет — оно широко раскинулось впереди льдистой иссиня-белой пустыней, которую окружили титаническая стена сосен, что въедались в покатую землю мощными, нагими корнями, подобными взбухшим на руках венам. Странно, но снег на озере лежал тонкой пеленой, почти покрывалом в герцогском замке — кое-где он истончался, как рубаха бедняка, и по эти местам я легко угадывала, где лед становился тоньше. Замерев, вдыхая воздух этого места, напитываясь его атмосферой, я вдруг ощутила себя ничтожно маленькой — маленькой, слабой и защищенной. В этом пронизанном холодом и страхами месте я впервые в этом мире почувствовала себя дома.

***

Однако моему воодушевлению скоро пришел конец — живот свело от голода, и пришлось спешно возвращаться к Ворону, лениво жевавшему свое сено, и госпоже Ан, у которой меня с распростертыми объятиями ждала привычная рутинная работа. Остаток дня догорел, как дешевая сальная свечка, которая освещала обеденный стол во время ужина. Я хлебала сваренный мною же бульон, совершенно не чувствуя вкуса, пока госпожа Ан окликала меня — я путала ее голос с бряцаньем ложки о тарелку. — Эй, эй, спишь, что ли? Я встрепенулась, боясь, что меня сейчас снова впрягут в какую-нибудь работу. — Узнать хотела кой-чего… Ты, это, почему сбежала? Похоже, я плохо знала госпожу Ан, и иногда на нее все же находил стих поболтать. Я усмехнулась, ради такого дела постаралась наговорить больше слов, чем того требовала моя усталость. — Мой жених похитил меня, откупившись от родителей. Я от него сбежала. — А че, богатый был? — О да. Его богатство все же обеспечит мне безбедную старость, как он того и желал. По ее лицу я увидела, что она поняла мой намек на забитый в край кошель, с которым у нас была связана одна в свое время потрепавшая мне нервы игра. Я прятала кошель, а она с неизменной легкостью отыскивала его, чтобы вечерком демонстративно швырнуть мне на постель с колкими замечаниями. Госпожа Ан была уверена в том, что, несмотря на сторожевого пса и несколько замков на двери, по двору ее шастают бессовестные соседи в поисках, чем бы поживиться и чего бы такого стащить — не из выгоды, а лишь из одной любви к искусству. Заглянув в кошель, они не поймут, что за клад нашли, уверяла меня она, а все равно потащат из принципа. Госпожу Ан неизменно окружали подлые враги, и только она оставалась оплотом честности и добродетели в этой насквозь прогнившей деревне. И все-таки в этой игре я чувствовала некую грубоватую, не умеющую себя выразить словами заботу обо мне и почти умилялась, сквозь раздражение; и в первый раз она сдержанно похвалила меня, когда я прикопала кошель в сарайчике так, что она в конце концов не смогла его отыскать ни через день, ни через неделю. — Ну, и вышла бы замуж! — вдруг воскликнула она, легонько стукнув по столу жилистой, всей в старческих пятнах, ладонью, — а то ишь, удумала! Как теперь жить собираешься? — Уж как-нибудь, — сухо отметила я. Больше в тот день мы не разговаривали. А утром подул теплый, мягкий ветер. Приближалась весна.