Глава 15

— Ты, это, погости-ка еще с недельку, пригляди за домом. — А вы куда? — Да в поселок смотаюсь, продам кой-чего, кой-чего куплю. Я легко согласилась — как только снег подтаял и дорога в поселок освободилась, деньги вновь обрели свою прежнюю значимость, и одна золотая монета освободила меня от работы до конца пребывания, так что жизнь моя в один миг сделалась вдруг сносной — и скучной, скучной настолько, что я порой сама бралась за мелкую работу, лишь бы потянуть время. Но в разум мой, освобожденный от рутины, вдруг заработал с новой силой и с новой свежестью — за те две недели выкупленной золотом свободы я нарисовала с сотню пейзажей, десятки портретов; вернулась тоска по книгам. Как заключенный в тюрьме, я обратилась к своей памяти: вспоминала и заново рассуждала о некогда прочитанных мною книгах, вынуждая госпожу Ан шугаться моего тихого бормотания. Вспоминала свою относительно маленькую библиотечку, страшно жалея, что когда-то пренебрегла то той, то этой книгой. Спокойствию оставались считанные дни — так что я решила подождать, когда дорога перестанет напоминать жидкое болото, но деревенские, конечно, такой роскошью, как время, не располагали; крестьяне спешно чинили старенькие телеги, в которые, за неимением лошадей, должны были впрячься люди. У госпожи Ан тоже была такая — она наняла местных, которые за еду стаскали ей мешки с овощами из всех ее погребов и закромов, так что те полностью застилали ее дно. Сама госпожа должна была проделать трудный путь в той же телеге, которую должны были тянуть по слякотной дороге несколько мужчин и женщин из тех, кому нечего было продавать, — госпожа Ан ругала их последними словами, раздавая подзатыльники за несуществующую вину. Это зрелище вызывало во мне смутную тревогу цивилизованного человека, столкнувшегося с дремучей дикостью; но когда я попыталась смягчить госпожу Ан еще одной золотой монетой, меня спешно остановили сами ее работники. Одна из женщин, в потрепанной грязно-коричневой юбке, чью молодость застала еще ее прапрабабка, зашептала, робко приблизившись ко мне: — Чем больше бьет — тем больше мы потом получим. От такой логики я и вовсе потеряла дар речи. Наконец, делегация деревенских во главе с новенькой тележкой госпожи Ан выдвинулась вперед, и несколько минут спустя скрип телег стих в отдалении, и все в деревне умолкло. До конца дня я чувствовала себя ребенком, которого родители оставили без присмотра: сбросила с себя тяжелые одежды, оставшись в одной нижней рубахе, мятым комком бросила вещи посреди комнаты, ощущая себя при этом до странности кощунственно. Запела — громко, во всю силу легких, как не пела уже давно — а голос у Марии оказался чистым, звонким и высоким — вот бы такой да с подъездной акустикой… Я не жаловалась на свой прежний голос, но он от природы был более низким и хриплым, и уж и вполовину не таким приятным на слух. К вечеру сделалось тоскливо. Во всем доме я не нашла ни книжки, ни хотя бы залежалой комнатной брошюрки религиозного содержания — не удивилась бы, если бы госпожа Ан оказалась бы завзятой атеисткой. Или же в этом мире и вовсе не было культов? Ни с чем подобным я не сталкивалась; герцогскую дочку не принуждали ни посещать храмы, ни возносить молитвы, ни жертвовать паломникам деньги\время\кровь животных, нужное подчеркнуть… И автор, насколько я помнила, не прописывал религию, но он много чего не прописывал. Та же госпожа Ан — человек, в мире книги не существующий. Книга в таком случае — это «первоисточник», создавший новый мир или летопись уже существующего? Оба этих варианта звучали одинаково абсурдно. Например, если книга создала новый мир, то всего этого места, как и населяющих его людей, не должно существовать, и тогда главная героиня, «наша» Ленка, никакая не попаданка, а вполне себе коренная жительница этого мира. А если летопись — то тоже получается абсурд: как будущий правитель, жесткий, властный, но снисходительный и справедливый мог выбрать себе в супруги даму без хорошего приданого, но зато напившуюся в первый день своего пребывания? Сцена их первой встречи была настолько отвратительной, что посмеяться с ее глупости не получалось. Пьяная девица столкнулась с загадочным незнакомцем, а когда тут высказался по поводу ее манер, ответила с присущей всем попаданкам колкой наглостью, перемежая ехидные слова с клишированной икотой. Вместо того чтобы посадить нахалку под замок или отправить домой, его высочество «заинтересовался» и проводил пьянчужку до ее комнаты. Ведь, обласканный женским вниманием, он так устал от хорошо воспитанных манерных девиц и их сладкой лести. Да ваши вкусы весьма специфичны, сударь. Я не пойму. Интересно, он бы расплакался, если бы узнал, как много девиц на отборе на самом деле не рвались к нему в супруги? Жанетт, Альбертина, попаданка-Ленка до некоторых пор, я сама — наверняка было и больше. В его восприятии девушки отчаянно добивались его внимания, но они всего лишь оставались вежливы и соблюдали правила отбора, пытаясь не посрамить имя рода. Интересно, а сколько женщин из той многочисленной оравы любовниц, которыми наделил героя автор, легли с ним в постель не ради преференций и подарков, а ради него самого?.. Я себя отдернула — все-таки одиночество плохо на меня влияет. Герой и героиня уже давно не моя забота; даже удивительно, ведь, по закону жанра, судьба должна была то и дело сталкивать меня с ними. Две попаданки в одном мире — либо соперницы, либо подружки, а я как-то неловко откололась от приятного, простенького и юморного сюжетика в какую-то тоскливую обыденность. Ни тебе великой любви, ни великих свершений — одно мычание коров, лай дворовых собак да тянущийся путь в неизвестность. Тфу на автора. С приходом темноты я не стала зажигать неприятно чадящую свечу и готовить ужин — почистила и зажевала наскоро несколько морковок да улеглась спать. А наутро нашарила самые плотные и высокие сапоги и пошла по грязи ставить силки у озера. Местами корка льда на нем еще оставалась настолько плотной, что ее не пробивал с силой брошенный камень, а местами истончался настолько, что в ней, как в чаше, собиралась хрустально-чистая вода. В эту-то воду стал вдруг опускаться пушистый снег — я испугалась, что дорогу вновь занесет и нужно срочно бежать из деревни, несмотря на просьбу госпожи Ан — но как только я выбралась из леса, снег перестал падать, а к вечеру — вновь подтаял, наводнив деревню новыми ручьями. От скуки погадала на свечном воску, на монетах — и сунула те не обратно в кошель, а в карман, от чистой лености. Да и приятно было ощущать руками тяжесть золота. Так прошло еще три дня. А наутро четвертого в деревню стали возвращаться люди. Я как раз выгуливала Ворона, когда заметила знакомые лица — работники госпожи Ан, в том числе и та женщина, которая поразила меня своей логикой, возвращались в свои хижины. Значит, и сама госпожа Ан где-то недалеко. Я настолько соскучилась по человечьей речи, что позабыла ее вредный и немногословный характер, и верхом на Вороне отправилась ее встречать. Это-то меня и спасло. Я заметила их гораздо раньше, чем они меня. Госпожа Ан явилась без своей тележки — зато с каким сопровождением! Кортеж всадников на черных лошадях — в одного такого господина вцепилась поблекшая и смешная на их фоне старушка, которая скрюченным пальцем и дребежащим голосом подсказывала дорогу. На ее лице появилось воистину сахарное выражение — ко мне она не проявляла и половину такого уважения. Ворон, чувствуя мое смятение, попятился — а я еще успела заметить, как предводитель резким жестом отправляет своих подчиненных окружить деревню. То есть отрезал пути к отступлению, не желая повторения истории почти четырехмесячной давности. И ум мой заледенел — мне стало ясно, что у меня не оставалось времени, чтобы забрать свои вещи из дома госпожи Ан. Я не знала, по какой причине она сдала меня — но лишь злобно понадеялась, что спрятала кошель достаточно хорошо. Чтобы она вечно предчувствовала несметное богатство, но так и не смогла бы его отыскать. Подчиняясь моему тихому приказу, Ворон помчался. Главную дорогу перекрыли — оставалась только охотничья тропа, а дальше — сбегать по бездорожью, надеясь, что удастся оторваться и не заплутать. Ворон мчался так быстро — быстрее обыкновенного, будто чувствуя мою тревогу и страх, но преследователи все равно заметили нас, пусть и издали. Закричали, призывая остальных, но мы уже оторвались — хоть я и все равно боялась обернуться. Всадники кричали мне вслед: — Эй, эй, остановись, хуже будет! — но эта угроза только придавала мне решимости бежать. Если бы они сказали, что не тронут, что ничего плохого меня не ждет — я поверила бы из глупости, или наивности, или от усталости — но в голосах их слышалось одно только предостережение и злой смех. Ворон не замешкался ни на секунду, когда влетел в бездорожье, в его колючие ветви сосен и неровную землю — в отличие от лошадей моих преследователей, которые уступили лишь хлыстам и гневному рычанию людей. Ворон задыхался, но не сбавлял скорости, и я едва не расплакалась от смеси признательности и надежды. Но не спешила хоть немного его замедлить. Дорога была неровной, дорога была каменистой, полной неожиданных кочек и обрывов… Не то что любой всадник — любой человек с головой на плечах не позволил бы своему коню так нестись по незнакомой и трудной местности. Но я обезумела от страха. В ушах у меня звенел смех преследователей. Ворон запнулся — не мог не запнуться — и мы с ним вместе покатились вниз по какому-то неудачному, крутому обрыву. Боль поразила так, что показалось, будто я переломала себе все кости — перед глазами вспыхнуло черно-алое марево, дыхание застряло в горле — я упала на холодную, колкую землю, лицом в снег. Снег, который стремительно напитывался алой влагой. Все внутри застыло. Я испугалась, что разбила голову, я чувствовала эту пульсирующую, сдавливающую боль, словно крови вдруг стало тесно под кожей. Но кое-как выпростав ногу из-под крупа Ворона, я поднялась. И увидела. — Нет. Нетнетнетнетнет. Нет! Ворон сломал ногу. Не просто сломал — шкуру прорезала сломанная, острая, пронзительно-белая кость. Он слабо дергался, и ревел от боли, и глядел на меня растерянными, напуганными глазами, будто молил о помощи. А я разве чем-то могла ему помочь! Могла?! Я упала перед раненной ногой на колени, в лужу теплой, чуть дымящейся крови. Магия! Магия бы его спасла! Для заклинателей такая проблема — на щелчок пальца, но не на щелчок, а на целую минуту, но ведь вполне, вполне себе решаемая, верно? А я кто, как не маг, попавший в глупую книжку? И сейчас, по законам жанра всех глупых книжек-то и должно произойти настоящее чудо — моя воля, сила моего желания разрушит запрет родителей! Вот-вот, я уже чувствую, как нагреваются ладони — так всякий раз бывает, когда магия уже готова сорваться с кончиков пальцев, ну же. Ворон ревел, надрывая мне сердце. А я — я себя обманывала. — Кто-нибудь, — прошептала я, — помогите. Пожалуйста. — Кто-нибудь! Помогите! Пожалуйста! — закричала я. Но отвечало мне лишь эхо, запутавшееся в кронах деревьев. Я обрадовалась бы даже преследователям в черном, если бы те спасли Ворона. Но никто не пришел. Никто, кроме… Ворон заметил его первым. Только затихнув от усталости, он с новым рвением принялся реветь и дергаться — толкнул меня мордой в бок, и я повалилась спиной вперед в лужу его крови и расплакалась. Какое-то время я ничего не слышала, кроме воя Ворона и своего плача, пока игнорировать треск за спиной уже было нельзя. Я резко обернулась, наивная, не задумавшись и на секунду о том, что передо мной предстанет. Не подозревая, что может быть нечто, что сделает этот черный час еще темнее. Та тварь успела подползти к нам достаточно близко. Я читала о подобных монстрах не один раз. Ведь достаточно упомянуть огромную восьмилапую тварь, глядящую на тебя антрацитово-черными глазами, как у части аудитории наверняка появится легкий неприятный холодок в животе. Я пауков не боялась и временами со скукой пролистывала эпизоды встречи героя с таким монстром. Пролистала я и сцену, как главная героиня натыкается на такое чудовище — все, конечно же, закончилось тем, что принц спас свою ненаглядную. Но я — не главная героиня. А монстр передо мной — не набор из напрасно потраченных чернил и бумаги. Меня некому спасать. Спиной я уткнулась в грудную клетку Ворона. Почувствовала его сердцебиение — прерывистое, тяжело булькающее, сильное. Я так чудовищно ясно осознала в этот момент, что вот-вот его сожрут — его первым, потому что он ранен, а тварь привлекает запах свежей крови, запах слабости и болезни. А потом возьмутся за десерт — за меня, запечатанного, но мага, чья сила привлекает чудовищ. Вокруг столицы герцогства постоянно патрулировали обученные маги, которые истребляли тварей. Но они ходили проложенными, привычными им тропами, а этот свернул с курса. Потому что учуял мага. Все из-за меня. Но мне — Но мне не хотелось так страшно умирать! Душа и тело взорвались болью, когда я поднялась — и, бросив последний взгляд на Ворона, рванулась в сторону, не разбирая дороги. Покалеченная нога отказывалась толком слушаться, я рыдала, падала, подвывая от боли, и не оглядывалась назад. За мной никто не бежал, но треск, который я слышала, доносился не только от сломанных мною веток. И вой издавала не только я. Когда тварь покончила с Вороном, самый воздух изменился. Напитался тенями и вибрирующей, бесчеловечной силой. А затем я услышала частый перебой восьми лап, глухой стук, с которым конечности чудовища сталкивались с землей. Я закричала от страха и ускорилась насколько хватало сил, до конца не понимая, зачем я это делаю. Очевидно, что тварь нагонит меня. Очевидно, что она убьет. Я упала — но вместо земли и лап чудовища провалилась в пустоту. На секунду я застыла в воздухе, чтобы вновь удариться о землю и покатиться вниз по крутому берегу, сминая прибрежные кусты, проезжаясь по корням и сломанным веткам. Прибрежным! Вот бы не поддаться топкой, темной слабости, подступающему обмороку — тогда у меня еще оставалась надежда спастись! Мое падение остановилось у кромки озера, пальцы нащупали жесткий ледяной край. Тварь вылетела следом и не избежала моей участи, и покатилась вниз, скукожившись. А я отползала спиной вперед, потому что не хотела знать, трескался лед подо мной или нет. Впереди смерть, позади — смертельная опасность. От охватившего меня ужаса я едва дышала. Паук упал удачно, и теперь подволакивал окропленные кровью Ворона лапы; его жвала ало поблескивали в свете утреннего солнца, а глаза казались остекленевшими глазами мертвеца. Он последовал за мною без колебаний — и теперь я сквозь грохот крови в ушах отчетливо различила громкий треск под ногами. Любое живое существо рефлекторно испугалось бы этого звука, но только не чудовище — оно продолжило медленно загонять меня, а я — отползать все дальше, вперед. Когда первая его лапа ушла под воду, он все равно попытался достать меня другой. Но не зацепил, а только резко отбросил, прежде чем целиком провалился под лед. А я осталась слушать, как лед трескается уже подо мной. От страха я не замерла, а поползла дальше — и зря. Кончиками пальцев я еще успела ощутить воду в хрупкой ледяной чаше прежде, чем сама рухнула вниз вслед за побежденной тварью. Я думала, что умру — не от того, что утону, а от разрыва сердца. Пронизывающий, стылый, болезненный холод мгновенно отнял все тепло тела. Кровь, моя кровь парила в воде как дымка. Крик застрял в горле. Воздуха, воздуха, воздуха! Я продала бы душу дьяволу в тот момент, только бы прожить на секунду дольше. Что там! Я бы охотно стала бесправной женой того мерзавца, лишь бы вновь увидеть пышущее жаром и жизнью следующее лето. Я цеплялась за кромку льда, но она хрустела и ломалась под пальцами, въедаясь под кожу и плоть. Еще раз! Еще! Еще! Перед глазами плясала тьма, и я знала — если она победит, мне никогда больше не открыть глаз. Еще раз! Не помню точно, как выбралась из воды: все органы восприятия тогда точно заволокло туманом. Я поднялась на крепкий ледяной край, а потом вновь бестрепетно рухнула на колени — и кричала-кричала-кричала так, что стаи черных птиц поднимались над лесом, вспугнутые моим воплем. Кричала от страха и боли, срывая горло, кричала — от радости жизни и заполнявшего, затопившего все тело упоения. Я дышу! Я кричу! Мне больно! Какое счастье!