Глава 17

До столицы я добралась без происшествий. Иногда встречала всадников на вороных лошадях, которые приостанавливались, заглядывали мне в лицо — и проезжали мимо. На заборах при постоялых дворах все еще висели мои портреты, но объявления только понапрасну занимали пространство. Удивительно, как одежда и короткая прическа меняет восприятие местных — многие принимали меня за юношу, покуда не слышали голоса или свободная рубашка случайно не очерчивала фигуру. И никому и в голову не приходило, что имеют дело с аристократкой — речь моя и манеры звучали, скорее, так, будто я где-то «понахваталась» премудростей высшего общества. Первую ночь в столице я провела на улице — прогуливалась по освещенным магическими фонарями тротуарам, сталкиваясь с прищуренным взором патрулирующих стражников. Хотела было свернуть в парк, но оттуда меня погнали, выразительно потрясая декоративными пиками — не для таких, как я, мол, шуруй отсюда, бродяга. У входа в каждый парк я встречала таких же вооруженных мужчин — похоже, что любование природой в городе в этом мире полагалась привилегией избранных. Хотелось есть — я заглушала чувство голода разговорами с самой собой, пока не набрела на квартал с открытыми заведениями. Из окон выглядывали красивые напудренные женщины в корсетах и чулках — зрелище дерзкое даже по моим меркам, — так что и распоследний дурак догадался бы, куда попал. Но я так устала, что мне уже было не до приличий. Я вошла в заведение средней руки — оно не сияло вычурным роскошеством, но и не выглядело так, будто вот-вот развалится. Первый этаж, как и в любом постоялом дворе отвели под обеденную зону. Он отличался лишь тем, что девушки-подавальщицы не спешили покинуть своих клиентов после обслуживания, а немедля и без колебаний присаживались на колени к жующим мужчинам, прислонялись к ним боком или усаживались прямо на стол, очевидно, рекламируя себя как главное блюдо вечера. По левую руку находилось небольшое возвышение, где одна из девушек артистично терзала рояль, покуда ее соратницы каблуками отстукивали свой ритм. Откуда-то лился хрупкий, уязвимый звук флейты, но музыканта я так и не нашла. Второй этаж был открыт взору — там находился ряд комнат, в которых мужчины уединялись с понравившимися девушками. Его оформили в ядовитых пурпурно-фиолетовых цветах, в которых игривым блеском мелькало фальшивое золото. На стенах расцветали пионы, ирисы и орхидеи — на эти цветы, изображенные со старанием и мастерством, отчего-то было жутко смотреть. Я отвернулась и направилась к свободному столику. Ко мне долго никто не подходил — местных девушек отпугивали моя потрепанная одежда и незаинтересованный вид. Ко мне приблизилась сама хозяйка — немолодая женщина со сладкой улыбкой, в искренность которой хотелось верить. — Какой молодой госпо… — она осеклась, когда я подняла голову. — Ах, — ее тон сразу же похолодел до температуры замерзания воды, — новых девочек пока не принимаем. Всего хорошего. Она собиралась уйти, но я со смешком ее остановила. — Постойте. Я не наниматься. — Она оглянулась. — Я хочу поесть и снять комнату на ночь. — Она окинула меня с ног до головы выразительным взором, исполненным скептицизма, и тогда я на пробу вытащила из карманов пару серебрушек. — Достаточно? — Более чем. — Она покачала головой. — Принесите ей поесть. Хозяйка взяла только одну монету — оказывается, еда и постой стоили здесь головокружительно дешево в счет дороговизны всех прочих услуг. Но обманывать меня не стали и по другой причине. Вместе с едой полагалась девушка. По встрепанному, усталому виду подсевшей ко мне девицы я поняла, что не первый ее клиент за этот вечер, но далеко не самый требовательный, так что та решила взять передышку. Она не была красива, но внешность ее пронизывало решительное, властное благородство, а в манерах — отсутствовала манерность. Ей не нужно было улыбаться клиенту, чтобы очаровать его — и хоть облик ее пленял, слова ее резали без ножа. — Ты зря радуешься. Ты думаешь, ты первая, кто приходит сюда «поесть и переночевать»? Любая, кто переступает этот порог, здесь и остается. Понимаешь, к чему я? К следующему вечеру к тебе уже начнут приглядываться из соседних домов, так что постарайся принарядиться. Виви из соседнего дома недавно повесилась, освободила неплохое местечко. Меня поразило, с каким бытовым цинизмом она сообщает о чужой смерти. Похоже, что девушки здесь были все равно что солдатами на поле боя — незначительные в глазах других и самих себя, они умирали, и их место тут же занимала другие — такие же обесчеловеченные, обесцененные женщины, низведенные до функции. Меня пробрала дрожь. — Благодарю за заботу, — глухо ответила я. Пища вдруг утратила свой пряный, яркий вкус — я будто зажевала резину, запивая ее водой. Она пожала плечиком: — Все вы так поначалу. Я быстро прикончила ужин и рванула на второй этаж. Для меня освободили комнату, прячущуюся в тени коридора за драпировкой, гобеленами, тканями, которые глушили все звуки. Комната пестрела декоративными вазами, статуэтками, изящными гнутыми столиками, украшенными папье-маше, но в этой какофонии стилей и украшений особенно несуразно выделялась огромная кровать с пурпурным балдахином и бархатными золотыми кисточками. И, если судить по обеденной зале и оформлению второго этажа, у декоратора этого дома удовольствий вкус все-таки был, так что этой комнате достался весь побочный хлам, который жалко было выбросить. Наверное, и я сама стала для них таким хламом. В комнату служанка в фиолетовом чепце и фартуке принесла медный таз для умывания и кислое зеленое яблоко. Я с благодарностью приняла и то, и другое, а когда закончила с процедурами, упала лицом вниз на мягкую перину и уснула поверх одеяла. Проснулась в середине дня с абсолютной уверенностью, что сегодня вечером в это заведение не вернусь. Спустившись на первый этаж, я увидела только молчаливых служанок, которые вяло протирали пол, столы, поправляли украшения — в солнечном свете, а не в блеске пламени канделябров обеденный зал выглядел повседневно и просто, как будничное кафе. Меня препроводили через черный выход и захлопнули дверь. Я же отправилась на поиски комнаты и работы. Днем улицы столицы предстали в праздничном виде. В лучших кварталах люди без колебаний сходили с тротуаров и шли посреди дороги — то и дело их приходилось прогонять глашатаям, выкрикивающим имя сановитой персоны. И тогда вперед выступала процессия — изукрашенная карета или породистая лошадь с горделивым всадником в окружении слуг и охраны. Карету, как рой мотыльков у ночного фонаря, окружали торговцы, газетчики, просители со своими предложениями, идеями, планами и мечтами — поднимался безумный гвалт, как на параде, а стражники персоны все старались припугнуть публику. Зрелище выглядело смешным и неловким — я не знала, то ли смеяться мне, то ли отвести взор, и потому разглядывала тех прохожих, что еще держали себя в руках. Я скупила все газеты, которые только предлагали громкоголосые мальчишки, и уселась на лавку. Сперва следовало бы найти жилье с пансионом — я отыскала парочку подходящих вариантов и спросила у прохожих, как мне добраться до мест. По дороге находились и объявления, так что, со смесью досады и удовольствия подумала я, сегодня мне будет не до поиска работы. Дорога уводила меня вглубь столицы — но из любой точки города я ясно видела огромный, воистину сказочный дворец, чьи легкие, едва ли не хрустальные, башни уносились за облака. Он выглядел как холодный господин в летящем облачении, чье сердце не ведает радостей и невзгод — подходящий ли облик императорского дворца, самого выразительного символа императорского правления? Поменять бы его с Академией, такой земной и благородно-строгой, человечной и таинственной одновременно. Окна той квартиры, которую я присмотрела, выходили как раз на дворец. Болтливый жалобщик-хозяин не дал мне вставить и слова, сразу догадавшись, зачем я пришла, и показал мне маленькую комнату, почти чердак, окна которой заползали на крышу, так что пространство заполнял льющийся сверху солнечный свет. Убранство представляло собой одну пыльную скрипучую койку, прислоненную к голой стене, да покосившийся шкаф. Стены рассекали трещины, но комната показал мне насыщенной воздухом и странно-очаровательной — прибрать бы тут да заполнить квартиру книгами и лучше места представить себе трудно. — Мне подходит, спасибо. — Но при первом же слове хозяин вдруг замер, а потом прищурился, разглядывая меня с пристальностью. — А поверенная от мужа у тебя есть, девка? — подозрительно вопросил он. Я покачала головой, внутренне холодея. — От отца? Брата? Опекуна? Нет, нет и нет, конечно же, нет. Уже через пару минут меня выволакивали за дверь, плюясь в спину. — Нашла себе притон, шлюха! — заорал он истерически. Я осталась стоять на улице, растерянно моргая. А затем со злобой пнула придорожный камень, догадавшись — очередные выверты местного закона, вот как значит! Если уж и квартиру без мужа нельзя было арендовать, что уж говорить о покупке собственности. Где-то в глубине души я еще представляла своим маленький домик у моря — быть может, однажды, когда удалось бы подкопить денег на дорогу и подобрать хороший сезон для небольшого путешествия, я бы вернулась в ту деревеньку, чтобы забрать «награбленное» добро. Подобное повторялось в каждой из моих предполагаемых квартир. С одним только небольшим изменением — одна сухонькая старушка к вопросам об отце и муже тихим голосом спросила меня о «покровителе», и я догадалась, что речь идет о сутенере. Когда я и на этот вопрос ответила отказом, меня развернули и отправили восвояси со вздохом сожаления — похоже, и куртизанки здесь нуждались в мужском представительстве. От досады и злости хотелось плакать. Но хотя бы сегодня я знала, где переночевать. С тех пор я начала обратный отсчет. Одного золотого хватало на полмесяца — приемлемо и даже дешево для комнат на ночь, но слишком затратно для постоянного жилья. Позволить же жить в комнатах, где жили прочие «девочки», мне отказались наотрез как в моем приюте, так и у соседей — будто разом сговорились. Ведь здешние края всегда требовали вливаний свежей крови. Девушки начинали свою «карьеру» с первых домов квартала, если повезет — с самых-самых первых. Туда попадали только писаные красавицы, бывшие аристократки или девушки, обладающие какими-то невероятными талантами. Парочка домов подальше обслуживала «экзотические» потребности — туда свозили мулаток, там работали старухи, девушки со шрамами и увечьями, совсем юные девушки и мальчики… Сердце квартала обслуживало мещан и купцов средней руки — не слишком дорого и ничего необычного, здесь-то и начинало работать большинство девушек. Затем они перекупались домами попроще и поплоше, покуда их не выбрасывали с самого дна квартала — на улицу. Не все девушки проходили этот путь от начала и до конца — кто-то умирал от болезней, кто-то решал покончить с собой, а кому-то везло, и мадам заведения приближала к себе девушку, чтобы та в будущем заняла ее место. Но, конечно, чаще всего бордель передавался по наследству, так что такие случаи оставались редкостью. Волей-неволей, отрицая и тень возможности «работы» в подобном заведении, я все же я воображала себе эти перспективы. Первая ночь, первый клиент, чужие руки, трогающие без спросу в самых чувствительных местах, моя улыбка сквозь плотно стиснутые зубы, кожа с предательски обострившейся чувствительностью… От одной только мысли тошнота подступала к горлу — нет, никогда, я просто этого не выдержу. Итак, один золотой — полмесяца проживания с одноразовым питанием. Уже полнедели спустя я поняла, что мне не обойтись без бочки и мытья. И без приличного платья нечего и думать устроится на работу. Хорошо хоть, что обувь скрывалась за длинным подолом. Смущаясь, я попросила платье у одной из девушек, что переговаривалась со мной чаще всего. Та же отправила меня к мадам, которая согласилась одалживать мне платье… при условии, что я покажусь в нем ей и паре ее коллег. — Нет! — почти закричала я. Прежде мой отказ прозвучал бы куда спокойней, но жизнь впроголодь и неопределенность давали о себе знать — я стала вспыльчивей, раздражительнее, грубее. — Посмотрите-ка, живет у нас и нос воротит. — Не в этом дело, — процедила я. — Ну, раз не в этом, то придешь, как передумаешь, — равнодушно откликнулась она. Я почти выбежала из ее кабинета, хлопнув дверью. Еще ни разу не получалось так, чтобы предсказание мадам не сбывалось. Теперь она выдала еще одно — она знала, зачем мне приличная одежда, но само ее условие «показаться» намекало о том, что устроиться на работу у меня не получится. И «передумать и прийти» для меня означало еще на шаг приблизиться к окончательному поражению, поражению, лучше которому предпочесть смерть. Но, заглянув в парочку далеко не самых дорогих магазинов готового платья, я была вынуждена вернуться в бордель и после нескольких яростных и смешных ударов в подушку, вернуться к мадам. — Тогда завтра в час дня. Мой «просмотр» включал в себя не только надетое платье — как только я поднялась с кровати, служанки занесли в комнату бочку для мытья, наполненную теплой водой — «за счет заведения». Служанки выкупали меня, втирая мази в кожу и масла в волосы — пригрозили, что если я откажусь, то и платья мне не видать. Вплели в прическу серебряную нить, накрасили, подправили ногти — я пыталась отнестись к этому как к взаимовыгодному сотрудничеству, а не приукрашиванию товара. Получалось плохо. Меня провели к кабинету госпожи и открыли передо мной двери. «Парой коллег» оказался едва ли не весь квартал, и по одеждам их я сразу догадывалась, кто из них какому дому принадлежал. Пригласили и хозяек самых нищих домов — одно только это намекало, насколько ужасно я выглядела в последние дни. Но по взглядам собравшихся — где заинтересованных, где — мгновенно разочарованных, я поняла, что «бюджет» не грозит мне и гипотетически. — Очень хороша, Алландра, — дама в самом дорогом наряде, в чьих ярких губах отразился намек на безоглядную чувственность, приблизилась ко мне и протянула к моему лицу холеную руку. Я мгновенно отшатнулась, еще выше подняв подбородок. — Хороша и непослушна. — Голод всех делает послушными, — равнодушно откликнулась хозяйка моего приюта. Я собиралась возразить — и захлопнула рот, поджав губы. К чему тратить силы на напрасные споры? Это в любом случае закончится. Закончится. Закончится — так или иначе. — И то верно, дорогая. Наше время еще придет, правда? — она улыбнулась мне, чуть кивнув, будто издевательски поклонилась. Я заметила это краем глаза, ведь смотрела прямиком в стенку, не желая разглядывать прибывших «покупательниц». — Ей до безумия подойдет красное. Некоторые мужчины приходят в восторг от мрачного очарования, не так ли? Когда на диво короткое обсуждение закончилось, мадам этого борделя попросила меня остаться. Меня пугал ее голос, пронизанный равнодушием человека, повидавшего и испытавшего слишком многое — и я еще не забыла, как сладко пел ее голос, пока она думала, что в заведение попал нищий мальчик. То был голос человека, что намного хуже любого чудовища-арханта — тот гнался за своей добычей, рискуя сам ею стать, она же — расставляла сети в кромешной тьме и в сторонке ждала, пока заплутавшая жертва сама в ней запутается. — Ты из плохого материала сделана, — вздохнула мадам. — Или из лучшего. Ломаешься, но не гнешься, а? — Я не стала отвечать на этот вопрос. — Чем раньше ты смиришься, тем легче будет потом. Ты уже не понравилась многим мадам — тебя захотят купить потехи ради. Хочешь, чтобы тебя отправляли к клиентам, от которых не возвращаются, а? — Я не продаюсь. — Ну, еще бы. Не продается она. Не продается, — мадам вздохнула. — Знаешь, сколько девок стояло прямо тут и говорило мне то же самое, а? И все потом продавались. У тебя нет выбора, милочка. Я зажмурилась. Меня остро поразила тоска по прежнему миру — миру с личной библиотекой и правом выбора. — Человек обречен быть свободным, — наконец с усмешкою вспомнила я, смягчая пафос ернической ухмылкой. Слова, столь тяжелые прежде, слова, столь обнадеживающие сейчас. — «Человек», милочка. Не «женщина», а? Я не нашлась, что ответить. Одна только эта фраза позволила понять, насколько мы друг друга не понимаем. Я развернулась и ушла, чтобы день за днем, неделю за неделей — возвращаться, возвращаться и возвращаться. Снова и снова. Однажды утром я проснулась и заметила на кровати коробку и записку. Оказывается, мне подарили платье. Бархатное. Красное.

***

С работой у меня ничего не вышло. Я начала с должностей получше — компаньонки, камеристки, учительницы. Но после пары же вопросов меня выгоняли из самого непритязательного дома: я не умела ни музицировать, ни петь и по-настоящему плохо знала местный этикет. Местным и впрямь казалось, что я, скорее, «где-то понахваталась», чем училась этикету с детства, и если бы я решилась назваться герцогской дочкой, мне бы ни за что не поверили. Удивительно, как недостаток в манерах не бросился в глаза герцогской чете — а может, и бросился, только вот они не придали тому значения. В конце концов, после замужества меня не собирались часто выпускать из дома, так что род несостоявшегося супруга я бы не опозорила, а все остальное едва ли кого интересовало. Я не знала ни язык цветов, ни язык веера, не умела танцевать, и с самой школы в прошлом мире у меня был дурной почерк, не говоря уже о сложной и изящной каллиграфии, которой обучали здесь девушек. Мои навыки, как филолога, здесь были совершенно бесполезны, ведь авторов, которых я изучала и знала, здесь не существовало! Я покидала дом за домом с горящими от стыда щеками. Тогда я снизила планку, но и там меня ждала неудача. В своих бытовых навыках я теперь была абсолютно уверена — три месяца муштры госпожи Ан не прошли даром, — так что я с уверенностью шла на «собеседование» — но и там мне отвечали отказом после того, как оказывалось, что у меня нет рекомендаций! Девушки в борделе охотно объяснили мне причину — в столице больше бедных женщин, чем рабочих мест для них. На освободившуюся вакансию горничной или служанки тут же назначали либо девушку с рекомендациями, либо свою родственницу или подругу. Будь это другой город, у меня бы еще оставалась надежда, но я пришла именно в столицу… Деньги таяли. Мысли застряли в одной колее, словно белка в колесе. Если бы я тогда экономила на еде… Если бы спала не в хорошей комнате, а в комнате похуже… Если бы не мылась так часто… То что тогда — прерывала я сама себя, — что тогда? Прожила бы в этом заведении на день дольше? Чуть дольше мучилась бы неизвестностью? После таких вопросов поток бесконечных «если» затыкался, но ненадолго, и пытка начиналась заново. В кармане оставалось пять серебрушек, когда «если» заменилось на «зачем», а за окном загрохотали осенние грозы. Есть ли из этих мытарств хоть какой-нибудь выход? Есть ли у меня хоть капля надежды снова стать самостоятельной и счастливой? Когда-то давно мне тяжело далась моя самостоятельность — но я знала, куда и каким путем иду. Здесь же мне ничего нельзя назвать своим и все желанное оказывается недоступным. Так зачем это все? Вечная, нервная, беспокойная тревога сменилась усталостью. Я вставала по утрам и снова пробовала куда-то пристроиться из одной лишь привычки и капли природного упрямства. Пять серебрушек, пять серебрушек… Это два дня под крышей над головой и еще несколько мучительно растянутых дней — на улице в поисках какого-нибудь заброшенного дома поприличней. Но что делать, когда закончится сезон гроз и придет зима? — Что мне делать? Что делать? — проскулила я в тишине совсем не своей комнаты. Ответом мне послужило гнетущее молчание пропитанной пылью обстановки. Я тупо уставилась на «арендованное» платье, которое висело на спинке стула, тщательно, почти трепетно мною разглаженное, и в глаза мне бросались детали, на которые прежде я не обращала внимания. Платье это купили совсем недавно — ткань не потускнела от местной стирки, а кружевные оборки нисколько не поистрепались; и хоть ему было далеко до расшитых драгоценными камнями и золотой нитью нарядов герцогской дочери, оно все равно выглядело весьма пристойно и вполне себе… дорого. Я отвернулась. И увидела посеребренную изящную вазу. Ей нечего было делать в этой разноголосице стилей. И ударила саму себя по щеке. Резко вскочила, почти выбегая из комнаты в попытке заглушить навязчивые мысли. Я получу свои деньги и все верну — а ведь публичный дом не обеднеет, если лишится одного платья, верно? Да и сами они, чай, не праведными трудами нажили свое богатство — так что и вовсе не стоило стесняться. Мне нужнее, мне — нужнее… Но я не хотела, чтобы этот мир сломал меня. В прежнем мире, как бы тяжело мне ни приходилось, я никогда не заглядывалась на чужие кошельки. Все, что я «получила» от Альбера, я получила от него добровольно, к тому же в его поместье я попала далеко не по своей прихоти, так что в этом случае я полагала себя правой. Эти же женщины, кем бы они ни были и какие намеренья ни таили, ни к чему меня не принуждали, комнату и пищу я получала здесь на точно таких же условиях, как и все прочие гости. Поэтому — поэтому ничего, им принадлежащего, я не имела права присваивать. В коридоре топталась и переговаривалась прислуга — девушки и женщины в фиолетовых фартуках бросили на меня короткий взгляд и вернулись к разговорам. Прежде они замолкали, завидев меня, как и перед любым другим гостем, но теперь признавали меня за свою. Я просилась у мадам в поломойки — и она охотно согласилась, не забыв предупредить, что любую уборщицу и работницу кухни также может пригласить клиент — просто эти девушки были не так красивы и талантливы, чтобы занимать «штатную» позицию. Я спустилась вниз, где уже разгорался вечер; так что свободных столиков почти не осталось. Сегодня был день песен, и на сцене выступала Клодиль: хрупкая, нежная дева с тоскующим лицом, в белом платье, больше напоминавшем местную ночнушку, прижимала тонкие руки к гhуди и высоким, чистым голосом пела печальную и безумную песнь о любви. У Клодиль из-за ее нежного, тоскующего взора и невинного лица всегда находились поклонники. Вот и сейчас вокруг сцены мужчины заняли все столики, за исключением одного — того, что находился в «слепой зоне» прелестной певицы. Мне не хотелось привлекать лишнего внимания, а потому я направилась туда. Мистический, колдовской голос превращал незамысловатый текст песни в таинственное, в чем-то жуткое заклинание. Не удивишься, если услышишь такое посреди лунного леса, утопающего в росе и сочной зелени, среди узких троп и пения птиц, среди морских волн и звезд на корабле, плывущем в никуда; но не так, не здесь, не для них. Такой голос создан для того, чтобы восхищать, пронзать и убивать — вонь похоти, запах мяса и пота втаптывали всю магию в грязь. Меня пронзила дрожь — я отвернулась от белого платья, но взамен увидела мужские лица, исполненные странного, лихорадочного веселья. Другие звуки достигли моих ушей неожиданно и грубо: искусственный смех, хлопки в ладоши, бормотание слов, глухих и тусклых, — и мне вдруг стало совсем нестерпимо. Я знала, что если вернусь в комнату, искушение вновь что-нибудь взять и немедленно сбежать одолеет меня — поэтому я достала из кармана серебряную монету, дух которой чем-то откликался духу голоса Клодиль. Сначала я, плотно сцепив пальцы на монете, медленно крутила ее в руках, но Клодиль запела другую песню: серебро, ловившее отблески свечей, расплывалось перед глазами и зрение уступало слуху. Я слышала, как гости у сцены начали недовольно ворчать — им не хотелось слушать музыку, подобную волнам и ветру в скалах, весь этот хмельной и порочный вечер требовал совсем иной музыки — не я одна замечала противоречия. Так что следующая песня стала бы совсем другой — веселой, бойкой, Клодиль умела и такие петь тоже — но я не знала, вынесу ли я этот контраст. Так что, быть может, я все-таки поднялась затем наверх: к тому же хмельные гости все смелее касались девушек, так что смотреть по сторонам становилось неловко и противно. Она допевала второй куплет. А меня — меня резко толкнули в плечо. В нос ворвался запах перегара и мужского тела, рядом звенел женский смех, когда меня схватили за талию и подтянули к чужому телу. Рефлекторно я выставила руки перед собой — монета выпала и, покатившись по столу, упала на пол. — Какая хорошенькая! И пощупать что есть, ух! — Пустите! — от отчаяния закричала я. — Пустите меня немедленно! Я не… не куртизанка! То ли «деликатный» подбор слова, то ли весь мой вид рассмешил гостя, и он только настойчивей прижал меня к себе. Перед глазами все плыло, я захлебнулась воздухом от смеси страха, отвращения и отчаяния. То были мои последние деньги, посторонний человек лапал меня уже всей пятерней, спутав с проституткой. — А кто же ты, ааа? Порядочная, — хохотнул он. Я посмотрела в сторону его спутницы — все девушки отсюда знали меня в лицо, как и я их, но та не спешила поправлять своего клиента и указывать на ошибку, а только смеялась вместе с ним — мелодичным, глубоким, грудным смехом, который после еще долго снился мне в кошмарах. Тревога и ужас, похороненные в глубине сердца, прорастающие, как болезнь, взорвались неожиданно, смешно и страшно — вместо того чтобы отстранится, отпихнуть, отбрыкнутся, я подалась вперед и вгрызлась зубами в толстое предплечье так сильно, что сквозь плотную ткань проступила кровь. Клиент закричал, схватил меня за волосы, неосторожно выдергивая руку, отступая, — я же немедленно упала на колени и зашарила руками по полу, как слепая. Мои крики привлекли внимание гостей и девушек — пение прекратилось, и вокруг столпились люди, которые отступали, когда мои пальцы нашаривали их лодыжки вместо желанной монеты. Серебро, серебро, серебро — где оно? Позади кричала этот свин, требуя вышвырнуть меня вон, и когда охранник вцепился в мои волосы, оттаскивая, поднимая на ноги. Я закричала, стремясь снова упасть на колени и продолжить поиски. Так, вопящую и плачущую, меня вышвырнули прочь из публичного дома. Я еще долго стояла на коленях в холодной луже, не зная, куда мне теперь податься и что делать. Почему я не выбрала какой-нибудь другой дом в той деревне и не поселилась там? Почему я не носила кошель с собой? Почему я не сбежала сегодня, прихватив платье? Из пяти серебряных монет оставалось четыре — я еще не ела сегодня, хотя и оплатила постой и кухню, но никто мне этих денег не вернет. Я плакала, сплевывая в грязь слюну с металлическим привкусом — уж не подхватила ли я с его кровью какую нехорошую болезнь? А если и подхватила — то что с того? Торжественный и возвышенный дворец сиял вдали так ярко, что, казалось, его блеск достигает и той лужи, в которой я валялась. Двери заведения открывались и закрывались, пока я почти лежала на дороге, втискивая пылающий лоб в ладони, слушая свое дыхание, успокаиваясь, замерзая. От стыда перед самой собой хотелось выть — как я могла так унизиться? Как могла валяться в ногах всех этих людей? Ничто на свете того не стоило — а уж тем более маленькая серебряная монетка. (Или все-таки стоила. Гордость — она для богатых, порой повторяла мама.) Но я не находила в себе сил подняться. А потом кто-то, покинувший публичный дом вместо того, чтобы пройти мимо, приблизился ко мне. И я услышала до боли знакомый голос: — Ты безнадежно тупа. Так и не поняла, где твое место. — И я почувствовала носок туфли, прижавшийся к затылку, вдавивший голову в землю. — Вот здесь. Я дернулась, вырываясь из-под прижимавшей меня ступни, и подняла голову: передо мной стояла мадам с лицом, исполненным презрения. Знакомое выражение, схожие по смыслу слова — и я вдруг остыла. Она больше не могла меня ранить. Никто на свете больше не мог. — По уши в дерьме, а смотришь на меня как императрица, — хмыкнула та. — Бесстыдство, достойное шлюхи. Как ты не разбила себе голову от позора, а? — Забавно. Отчего вы стоите и беседуете тут, со мной, на холоде, раз я не лучше грязи? — вопросила я. Та хмыкнула. — Хотела посмотреть, на что ты еще надеешься. — Она присела рядом со мной и сцапала мой подбородок неожиданно сильной хваткой. Ее длинные ногти почти нежно провели по моему веку. — Что я помогу тебе? Что тебя спасут и пригреют мои девочки, а? Ты настолько безнадежная идиотка. — А почему бы и не надеятся? — у меня получилось усмехнуться. Мадам поцокала языком. — Дура ты. Раз мамаша в детстве не рассказала, придется мне, а? Женщина женщине — враг, дорогуша. Я бы, к примеру, с удовольствием выдавила бы тебе твои наглые глазенки. Плачу большую цену, никто выше не предложит, соглашайся, а? — Вы так невзлюбили меня, потому что видите себя из прошлого, а? — передразнивать, и тем более говорить становилось все тяжелее из-за давления ее пальцев на челюсть. — Не смей сравнивать нас. — Не сравниваю. Я ведь не сдалась. Она рассмеялась, и я на секунду дрогнула, почувствовав себя глупой. И впрямь, о чем я толкую — я, которая только что ползала у всех на виду, я, которую оттаскали за волосы и вышвырнули на улицу. У мадам было влияние, были деньги, был свой угол, своя одежда и еда. Мадам же нисколько не дрогнула от моих слов, и лицо ее выражало злое торжество. — Знаешь, я передумала, — сказала она, отбрасывая мой подбородок. — Не возвращайся, — с этими словами она поднялась и швырнула нечто, что небрежно прижимала к ладони кончиками двух пальцев. Предметы попали мне в переносицу и щеку — то были серебряные монеты. Одна — в счет постоя, другая — та, которую я только что потеряла. Мне бы хотелось оставить их там, на дороге. Но я не могла.