Глава 18

Злость придала мне сил, и хотя от голода и резкой вспышки чувств кружилась голова, я поднялась и побрела куда глаза глядят. И хоть ноги несли меня поближе к свету, магическим фонарям и районам поприличнее, я невольно держалась ко дворцу спиной или боком — его праздничный, высокомерный вид будил в сердце едва ли не лютую ненависть. Я обращала внимание на стражу, пока те обращали внимание на меня — хотя и не приближались близко. На подбородке сухой коркой застыла кровь, волосы дико встрепаны и застыли во всклоченном виде, тело покрывала одежда нищего. Хорошо хоть не призвали королевскую охоту на чудовищ. К утру я вышла в приятный глазу мещанский квартал. Его застила розовая дымка, и я любовалась тихими, будто бы кукольными домиками, то покрытыми вянущим плющом, то украшенными поздними цветами. Любовалась нарочито, будто через силу — в груди после переживаний, унижений, злости, страха и тревог осталась одна колкая ледяная пустыня. В ней было хорошо, одиноко и больно. И как всегда по утрам, тогда зарядил легкий, моросящий дождик. Мне нравился дождик, нравилась тишина, нравилось думать, что все люди спят, что город поэтому на несколько минут вымер. В сонном, ничейном пространстве я зависла, будто в пустоте, в которой не было ни прошлого, ни будущего, только бескрайний простор настоящего. Но сейчас любое приятное чувство тонуло в пустоте, как в проруби. Как и вообще любое другое чувство — я не сразу заметила, что дрожу то ли от холода, то ли от пережитого. Не заметила, как меня вело — будто я не шла по своей воле, а меня протаскивали, потяжелевшую и ослабшую. Я остановилась. Ноги обмякали, колени подгибались. Чтобы снова не упасть на них и не ползать по земле, я присела на тротуар, но даже спина, занемев, сгибалась в болезненную запятую. И я легла. Прохожих пока не было, поэтому никого бы не удивило лежачее тело. Мелкий дождь колол глаза и не смывал грязь с лица, застывая на коже мелкими-мелкими бисеринками, лишь изредка собиравшимися в тяжелые капли. Такого дождя не хватило бы, чтобы напиться — я слизывала маленькие, колкие капли с губ, только теперь заметив, насколько хотелось пить. — Кто-нибудь. — тихо и растерянно забормотала я. — Пожалуйста. Кто-нибудь. В детстве и подростковом возрасте я часто представляла себе, как кто-то незнакомый и добрый помогает мне с какой-нибудь сложной задачкой — например, дотащить домой тяжелые пакеты из продуктового, за меня сдаст нормативы по физре, приготовит поесть, когда я возвращалась домой совсем усталая. Но доброго незнакомца так и не появилось в моей жизни. Люди проходили мимо, унесенные своими заботами и тревогами, с которыми им не предлагал справится добрый незнакомец. И я разучилась ждать его помощи. Я и не вспоминала о детских мечтах. До сего дня. Мне так хотелось — так остро, как никогда прежде, — чтобы пресловутый «кто-нибудь» ласково приподнял меня с дороги, бережно оттер всю грязь с лица и забрал — домой, в теплую постель и ко вкусной пище, к книгам, к красивой обстановке, к людям, которым я была бы нужна. Я ждала, замерзая на мостовой, чувствуя занемевшими лопатками ребристую поверхность твердого камня. Разве я не попала в сказку? И разве сейчас — не самое время для чуда? Но время шло, и чуда не происходило. Туман рассеивался. Дымку уже проницали звонкие человеческие голоса — еще немного, и случайный прохожий, завидев меня, кликнет стражу. Я поднялась, только теперь заприметив, у чьих владений улеглась — самых что ни на есть ничейных. Поросший бурьяном двор зарос неухоженными кустами и деревьями, будто бы измученными теснотой пространства, в котором им приходилось ютиться. Все окна были выбиты, разованные рамы торчали занозистыми углами. В провале дверного проема видела, что потолок глубоко проседает в прихожей, а лестнице на второй этаж не хватало ступенек. В таком доме бездомные не искали приюта — боялись, что потолок обвалится на них — хотя не обошлось без следов старых «бивуаков»: гор мусора, дурной запах, остатки костра. Я хмыкнула, пожимая плечами — злодейкам в здешней сказки полагались только такие вот чудеса и совпадения. Еще один день. Еще один. Пока не наступит сухая весна и можно будет вернуться в ту деревеньку за припрятанным кошельком. Твоим таинственным и прекрасным «кто-нибудь» всегда была и оставалась только ты сама.

***

Бедность обостряла взор. Теперь я видела, где люди прячут кошельки, когда приходят за покупками; кто по-настоящему богат, а кто скрывает за золотом и парчой тощие ребра; кто улыбался искренне, кто — фальшиво, кто таил нежное сердце под фасадом хмурого лица, кто рассеянно и растерянно оглядывался на улицах столицы, отчаянно делая вид, что он — свой, местный. Нет, я вовсе не собиралась воровать. Но разум, подстегнутый голодным желудком, невольно отмечал детали, а тихий голос шептал — если вон тот, с кружевом на манжетах, тебя поймает, то не станет вести к страже. А этот и вовсе ничего не заметит, даже если срезать его кошель перед самым носом. С рынка он уходил уже обворованным, и я не успевала заметить умельца, который все это проворачивал. Зато замечала кое-что другое. «Своих», босяков, я отличала по взгляду, полному грозного любопытства. Так смотрели мальчишки, которые пялились на прохожих с лицом, исполненным ангельской невинности. Так смотрела бойкая торговка с самым плохоньким ларьком, но недешевой одеждой. Так смотрела костлявая девочка-подросток с несимпатичными пятнами седины в волосах. Они глядели на меня взором узнавания — вот, посмотрите, еще одна приперлася — и я в ответ на эти взгляды опускала взор вниз, где в расщелинах мостовой иногда терялись монетки. Все медь, по большей части, медь, на которую я покупала один пирожок с неизвестным содержимым. Иногда попадалось пыльное серебро, но золото любой прохожий нагло ловил сразу, и редкий здешний покупатель решался его вынимать, будь он хоть сколько угодно наивен. Таков был мой единственный доход — я по целым дням ошивалась на рынке и если находила какую монету, то сразу тратила ее на еду. Иногда, уже под вечер, когда лавки закрывались, я находила еще пару-тройку монет — их я складывала за пояс. Мне часто приходилось «переезжать» с места на место — спать рядом с незнакомцами я отказывалась. Большинство из нищих и побирающихся были мужчинами, которые враждебно относились к женщинам и детям — ведь первые всегда могли уйти в публичный дом, а вторые вызывали больше сочувствия. Мужчины-побирушки собирались «в стаи», в которые изредка принимали женщин — с очевидными целями. Всех остальных от места стоянок отгоняли руганью, иногда — кулаками. Мне как-то предложили присоединится к такой группе — после я едва сбежала и больше на призывы не откликалась. Иногда мне не хватало времени, чтобы до ночи найти себе стоянку. Тогда я возвращалась в самый первый заброшенный дом — и хоть я не видела и не слышала, чтобы погнутый, полуразрушенный потолок первого этажа хоть раз скрипнул, все равно боялась оставаться в нем. Мне приходилось на свой страх и риск взбираться на второй этаж, а оттуда — на чердак, к сундуку, пахнущему старостью и ветошью. Я предпочла бы упасть, а не быть погребенной под грудой обломков или, как бабочка, пришпиленной к полу какой-нибудь балкой — представить было страшно. Так что я вскарабкивалась на сундук, укрываясь с горем пополам отмытой от специфических ароматов грудой тряпок, и засыпала — сон без сновидений был моей единственной отрадой. Этот дом постепенно приручал меня. Я все чаще ленилась искать другие убежища, побезопасней да поближе к рынку, и почти на автопилоте в конце дня сворачивала в его сторону. По ночам сквозь щели пробирался свет магических фонарей, теплый и желтый, как сияние электрической лампочки. А в полнолуние в прямоугольник выбитого окна заглядывало любопытное лунное око — я делила с ним его холодное, бесстрастное одиночество и оттого сама становилась чуть более холодной и бесстрастной. Его свет сковывал бледные пальцы этого тела будто узором изморози — любуясь красотой, я выдыхала в пустующий воздух облачко пара. Близилась зима. Но в окне чердака виднелась не только луна. Намедни из соседнего дома съехали прежние хозяева и вселились другие — женатая пара с новорожденным младенцем. Напротив моего окошка находились окна детской: горничные редко их зашторивали, и я волей-неволей наблюдала сцены семейной жизни не только снаружи, когда чета выезжала по своим делам, но и изнутри. Таланту служанки, которая занималась макияжем госпожи этого дома, оставалось только позавидовать — и не скажешь, что хозяйка этого дома получает такие оплеухи… Если ночью младенчик просыпался и принимался кричать — глухой отголосок воплей доносился и до моей лежанки, — то господин врывался в детскую, а за ним плелась его супруга, повесив голову. Отец семейства резко вытаскивал ребенка из его люльки и всучал супруге едва ли не с отвращением. Супруга принимала сверток, ходила по комнате; ребенок затихал у нее в объятиях, и тогда господин снова почти вырывал дитя у нее из рук и тащил ее саму за волосы или шиворот обратно из комнаты. Бывало и такое, что госпожа врывалась первой, а буйствующий муж следовал за нею вдогонку. Иногда присутствие дитя останавливало его руку, иногда — нет. Иногда он валил ее на пол, пока ребенок истошно вопил, бил, покуда не утомлялся от ударов, и уходил. Избитая женщина поднималась не сразу. Снаружи она всегда улыбалась. Красота ее увяла после родов, лишь изредка обнаруживая себя в какой-нибудь выразительной черте, изгибе брови, остром крае искусственной улыбки. Кожу одряблевшего лица покрывали алые высыпания, которые скрывались косметикой; полные руки всегда покрывал толстый слой непрозрачной одежды; из края рукавов выглядывали длинные пальцы, которые некогда наверняка можно было бы назвать музыкальными; губы ссохлись и местами — впали. Во рту недоставало зубов. Дни ее цветения, дни ее свежей прелести минули, а ведь на вид ей — как и ее мужу — едва-едва исполнилось двадцать. Ее жизнь стоила самого скорбного оплакивания, но что я могла поделать? Тот единственный стражник, с которым я решилась поделиться этой историей, только развел руками: ничем, мол, не могу помочь, таково право мужа. Разве ты не знаешь? Я не знала. Что мне оставалось делать? Ворваться в чужой дом? Учинить скандал? Как это ни ужасно, мне следовало подумать прежде всего о себе — я ничего не смыслила в местных законах и наказаниях. А вдруг за проникновение без приглашения меня смогут убить прямо на месте? Или тот же муж без колебаний отдаст меня стражникам? Нет, как бы не было той бедняжке плохо, мне пришлось оставаться только немым и бестолково сочувствующим свидетелем ее горя. Совесть моя не утихала: я знала, верила, что если бы подобное произошло где-то у меня на родине, я бы вмешалась — хотя бы и против воли жертвы. Потому что человек, который бьет других людей, кем бы они ему ни приходились, опасен для всех. Потому что боль от удара — всегда боль от удара, как бы женщина не оправдывала и не любила своего мучителя. Но здесь я боялась, будто бы сама превратилась в жертву. Каждый день я обещала себе, что вмешаюсь в следующий раз, и каждый раз находила все новые и новые отговорки и оправдания, сгрызая себя изнутри. То, что здесь у меня нет ни денег, ни связей, ни возможности влиять на собственную жизнь, делает меня по-настоящему слабой? Или «слабость» только слово у меня в голове, только ярлык, ограничитель? Я не знала. Жертва ли я? Или нет? Но, во всяком случае, я запрещала себе отворачиваться от этой «семейной сцены». Пока не произошло то, что заставило меня действовать. Та девушка вновь вбежала в детскую спальню, но муж не ворвался за ней прямо следом: она резко захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной — из разбитого носа хлестала кровь, которую она не торопилась стереть. Наконец, она нашла что-то, чем можно было бы забаррикадировать дверь, но не успела сделать и шага — с грохотом, пронесшемся стекольной дрожью по моему полу, ворвался муж, — от удара девушка отлетела на несколько шагов и упала навзничь, пропав с моего взгляда. Ее супруг ввалился в детскую — с первого взгляда я поняла, что он пьян и безрассудно взбешен. В руке он сжимал бутылку, один вид которой вызывал древний, безотчетный ужас — еще чуть-чуть, и он пустил бы ее в ход. Я подскочила, прежде чем порыв успела заглушить хоть одна благоразумно-трусливая мысль, и понеслась вниз. План действий уже так давно варился у меня в голове, что я действовала бездумно — схватила одеяло и один из камней, что усеивали первый этаж. Дверь была заперта, а это значило, что мне пришлось пробираться через окно. Я ворвалась к ним во двор и что было мочи запустила камень в дом — раздался оглушительный в ночной тишине звон стекла. Коленом и обмотанной в одеяло рукой я выкорчевала крупные осколки из рамы и пробралась внутрь, обмирая от ужаса. Я попала в коридор, оттуда — в гостиную. В тишине отчетливо слышались приглушенные крики и хлопки, будто кто-то яростно выбивал пыль из подушки. Я взбежала по лестнице, но замедлилась у дверей. От зрелища, представшего прямо передо мной, я застыла и не находила сил пошевелить пальцем. Я сотни раз видела, как он бьет ее через окно, но тогда от этого меня будто отделяла полоска экрана, все казалось не совсем настоящим. Но теперь я чувствовала на кончике языка призрачный и жаркий запах ее крови, а ее младенец вопил точно в самые уши. Муж бил ее методично и неутомимо, последовательно, будто машина из железа и стали, а не живой человек, пока она извивалась на полу, пытаясь отыскать место, которым не так больно было бы встречать удар. В углу валялась бутылка. Ее зеленый, ядовитый блеск с алыми разводами, помог мне сдвинуться с места. Я уже так делала. Я уже причиняла боль. Во второй раз должно было быть не так страшно, но я все равно боялась — пот на ладонях, бешеное сердцебиение. Три быстрых шага до бутылки, затем — удар. Он не успеет увернуться. Я побежала. Бутылка оказалась у меня в руках, и только тогда он остановился и начал оборачиваться на движение, замеченное краем глаза. Также быстро я приблизилась, замахнувшись — я хотела ударить голову, но рука дрогнула, и бутылка врезалась то ли в плечо ему, то ли в шею. Она даже не разбилась — упала на ковер, пока он пьяно, неловко отступив на пару шагов, с недоумением посмотрел на меня. Почувствовал ли он боль? Или алкоголь настолько притупил ощущения? Наконец, до мужа несчастной, заливавшей пол кровью из разбитого рта и носа, дошло, что происходит. Я отступала, шаг за шагом, вопреки сопротивлению тела — он приближался быстрее. Его лицо — лицо симпатичного, совсем молодого человека, ухоженного и обеспеченного, — я не забуду уже никогда. Отупевшее, обесмысмыслившееся, пустое, и только жаркая, всепоглощающая злоба была на нем написана. Гнев охватил его, точно огонь. Что он сделает, когда подойдет? Схватит меня за волосы и ударит что есть сил об стену? Или повалит на пол и забьет ногами до смерти? Дверной косяк уткнулся мне в спину — я развернулась и побежала прочь. Пьяному человеку ни за что не угнаться за трезвым — он бежал за мной, бежал изо всех сил, но натыкался на декоративные столики, запинался об собственные ноги. Я уже сбежала по лестнице на первый этаж, когда он только добрался до ее основания. Тогда я решилась оглянуться — и увидела, что за ковыляющим мужчиной следовала его ковыляющая жена. Мы встретились взглядами. А потом она его толкнула. Хотела ли она, чтобы ее супруг, покачнувшись на носочках у самого края, подался вперед? Хотела бы, чтобы, падая вперед и понапрасну подставляя руки, он ударился головой о край? Хотела бы, чтобы его протащило дальше — к самым моим ногам? Конечно же, он дышал еще, когда скатился вниз. Но супруга смотрела не на беспомощного мужа — она смотрела на меня, а я отвечала ей взглядом на взгляд. Затем, цепляясь за перила, она сошла вниз — носком ботинка она ткнула его в плечо и отскочила, когда супруг ее слегка пошевелился — будто имела дело с опасным животным, неизвестно, то ли мертвым, то ли спящим. — Я… Я не хочу, чтобы он очнулся, — от этого слабого, тонкого голоса, от слов, этим голосом произнесенным, мурашки пронеслись у меня по загривку. Эта женщина выбрала витиеватую, окольную формулировку, но смысл оттого не менялся — она хотела его убить. Она предлагала мне стать соучастницей. Я покачала головой. Тогда она подскочила ко мне, цепляясь в предплечья — ногти, въевшиеся мне в кожу, жестко привели в меня в чувство, так что я слишком хорошо понимала, что она мне говорит так лихорадочно, так торопливо — словно капли разбивались об асфальт в ливень: — Послушай, так жить невозможно, как я живу, веришь мне, веришь? Эта сволочь… ему плевать, плевать на все, он позорил меня каждый день, он, он… Ты помочь пришла, так? Так помоги мне, прошу, мы с сыном уедем, я тебе помогу. Деньги, жилье — что хочешь. Помоги мне. Я отступила, покачав головой — а на деле сомневалась. Что мне будет за незаконное вторжение? И разве она не права — так, как она живет, жить невозможно? Спасти его? Позволить ему умереть, улучшив и свое, и чужое положение? Что выбрать? Что бы я выбрала, если бы такое произошло со мной там, в моем собственном мире? — Я не… Она меня встряхнула. — Просто, просто не мешай. Отвернись. Я сама, сама могу. — Это все равно убийство, — шепотом откликнулась я. Слишком слабо, слишком неуверенно. Выживать — это нормально, нормально искать лучшей доли, все нормально, нормально… — Отвернись. Это просто. Так все поступают. Она снова подошла ко мне. Но, вместо того чтобы грубо схватить меня, как раньше, она ласково, немного родственно сжала мои предплечья и развернула спиной. Тело следовало за ней покорно и легко. Теперь я не видела ее лица — слышала только голос, который приглушал шум и шорох действий. — Они все знали. Его знакомые, я видела это по их глазам. Некоторые из жен его приятелей тоже носили только закрытые платья. Мы так узнаем друг друга, так другие узнают нас. Но нам никто не захотел помочь. Я долго думала, думала ночами, он спал рядом, а я думала — думала, что раз другие нас не спасут, быть может, помочь себе самой? Разве не справедливо? Он мог бы забить меня до смерти — меня бы похоронили в закрытом гробу и сказали бы — угасла от болезни, и он бы взял себе другую жену, которая тоже рано или поздно бы угасла… И мне было так страшно, так одиноко. Теперь он только упал с лестницы — случайно, в пьяном угаре, такое тоже случается. — Мне страшно. — Такова женская доля. Бояться, трепетать. Быть беспомощной. Я не хотела, не хотела быть такой. Ты тоже не хотела? Очевидно, очевидно, что да. Иначе тебя не было бы здесь. Иначе здесь не было бы меня. Младенец наверху захлебывался криком. Ей приходилось чуть повышать голос, чтобы я не упустила ни звука из ее полубезумной речи. Когда она умолкла, там, позади, послышалась серия глухих, но отчетливых звуков. А потом — потом все для меня умолкло в головокружительном гуле. Я перестала чувствовать тело и пространство, все потонуло в невыносимом мареве. — Уходи, — услышала потом я. — Не оборачивайся. И я послушалась. В ту ночь я прислушивалась к тишине за окном. Эта гулкая, сонная, беспечная и мрачная тишина отзывалась во мне так, как прохладный ветерок отзывается в охваченном лихорадкой теле. Я ненавидела эту тишину. Я боялась ее так, как дети боятся чудовища во мраке. В ту ночь я нашла спасение. В ту ночь этот мир сломал меня.