Глава 19

За окном шумела река; я представляла, что это море. Вблизи слышалось спокойное, мерное дыхание: Жанетт лежала со мной рядышком, Эльза уселась в кресле-качалке с сыном на руках — из угла доносился ритмичный скрип, который отчего-то добавлял тусклого, обесцвеченного уюта. Все в этом маленьком доме, в который мы перебрались, воспринималось обесцвеченным, будто через черно-белый фильтр — эта серая стена, серый свет, серая полоска реки и речного берега из окна. В последние дни мы все превратились в полудохлых, пойманных в банку мух, которые вяло бьются о стеклянные стенки сосуда уже не из желания улететь куда подальше, а из въевшейся привычки. Мы вчетвером почти не покидали маленького дома; только Эдди выбегал на улицу, швырял камешки в вялотекущую реку и понуро возвращался: мальчик тосковал без школьных друзей в нашей мрачной обстановке. По утрам Эльза стаскивала с нас одеяло и грубо поднимала на ноги, заставляя мыться и завтракать. После чего я пару раз обходила дом — обычно прогулка освежала голову и помогала думать, но мысли крутились по одному и тому же кругу. Беспокойство за Альбертину сменялось вспышками злости, чтобы опять смениться усталой тревогой и каким-то потускневшим страхом; разговор зрел в голове как грозовое облако, и я про себя повторяла слова угроз, попреков и предупреждений, которые хотела, но не могла произнести. Альбертина вместе с Феликс покинули этот маленький филиал «Убежища», оставив записку, мол, просим извинить, но найдете вы нас в доме Алексиса по такому-то адресу. Эльза навещала их каждый вечер между обедом и ужином, передавала новости в глухую ко всему звенящую тишину и каждый раз напоминала, что в том доме ждут нас всех. И я разок подходила к указанному адресу, но так и не заставила себя войти в дом, от которого веяло демонстративной роскошью, добытой трудом и потом. Когда я предлагала Алексису комнату в «Убежище», я по умолчанию предполагала, что ему некуда податься — оказалось, что я была похожа на сказочную наивную девочку, которая протягивает руку помощи какому-нибудь могущественному волшебному созданию. И почему я ни на секунду не задумалась, нужна ли магу-модификатору моя поддержка? Я развернулась и сбежала, никем не замеченная, с чувством поделом обманутого дурака. Все равно не стала бы пользоваться приглашением — то был не мой, чужой дом. Я бы не смогла. Вот так и получалось — Эльза с сыном не уезжали, потому что ухаживали за нами, я воротила нос от чужой собственности, а Жанетт… А Жанетт — молчала. Ни слова, ни звука, ни бытовых просьб, ни жалоб, ни планов. Она просыпалась, делала все, что велела Эльза, и возвращалась в постель, где отворачивалась к стене и затихала — только шелест дыхания напоминал, что она все еще жива. Эльза не знала, что происходит, поэтому следила за ней неотрывным, обеспокоенным взглядом. Я, человек 21 века, технологий и психотерапии, к сожалению, знала слишком хорошо — но едва ли где-то здесь производились антидепрессанты. Было бы удачно, если бы героиня страдала приступами меланхолии, тогда непременно нашлось бы какое-нибудь заклинание, повышающее уровень эндорфинов и серотонина в крови, но, увы, не свезло — поэтому местные лекари управлялись только с болезнями тела, а не души. Нам оставалось лишь заботиться об этом самом теле и терпеливо ждать. В прошлом, том голодном, бродячем и холодном прошлом, у меня оставались чаяния на будущее. Далекие, призрачные, тусклые, как припрятанное в закромах золото, они грели в самый темный и холодный час. И надежды эти оправдались — я справилась, превратила приют побродяжки в знаменитое «Убежище» одиноких, брошенных женщин, оставленных на произвол судьбы, — в семью. Теперь «Убежище» обращено в пепел, девушки разбрелись кто куда, и одна из них лелеет неизвестные и опасные планы, а я снова жду — жду, но не знаю, на что надеяться. Ночью сон мой резко прервался — я скорее ощутила, чем услышала, как осторожно Жанетт ворочается под боком, и соскочила будто в предчувствии опасности. Она испугалась резкого движения и отшатнулась, упав на пол с узкой кровати. Из кухни, где на тахте ютились мать с сыном, послышались глубокие вдохи, как перед пробуждением. Мы обе застыли — я чувствовала, что она прислушивается к темноте так же остро, как я, — впервые за эти дни она чем-то заинтересовалась. — Выйдем? — шепотом спросила я, когда все стихло. Жанетт ответила согласным шелестом, и мы шаг в шаг выбрались на улицу. Снаружи нас ожидал влажный безветренный холод, разлитый в воздухе как смертельный яд. В отдалении уже виднелась матовая чешуя реки, полоса рассвета разрезала кромку горизонта на фоне — не нежным розовым, не желтым и голубым окрасилось небо, а прогоркло-алым, будто бы закатным, словно небу одним решительным взмахом ножа разрезали кожу и наружу выступала хрупкая, уязвимая плоть. Рассеянный свет, достигая нас, подчинялся законам этого места — серел, мутнел, наливался неподъемной тяжестью, клонящей куцую, некрасивую траву к земле. Жанетт в окружении всей этой серости и темноты, в обрамлении поблекших, слежавшихся волос, Жанетт с опущенными плечами, будто придавленными непомерной тяжестью, все равно оставалась в моих глазах осколком сверкающего янтаря, острым, жалящим, ярким. — Я хочу уйти, — прошелестела она. Мне не нужны были слова, чтобы понять — речь идет не о комфортном особняке Алексиса, не о благоразумном обмене узкой, холодной комнаты на личные покои. Я сделала шаг вперед — Жанетт слегка отклонилась назад. — Куда ты пойдешь? — холодно спросила я. Я казалась себе равнодушной, но сама услышала, каким едва сдерживаемым напряжением звенел мой голос. Худшее, что она могла сделать, — это пожать плечом, почти поворачиваясь спиной. Мне захотелось ее ударить. Развернуть и влепить звонкую пощечину. — Самое глупое, — тихо-тихо сказала я, — что можно сделать в нашем положении, — это взять всю вину на себя. Надеюсь, что ты этого не сделала? — А кто еще?! — вдруг закричала она, резко, неожиданно выпрямляясь. Голос ее обрел глубину, присущую одной только Жанетт грубую резкость. — Ладно, если бы я просто забыла показать ему тайный ход! Я специально ничего ему не рассказала! Не доверяла! Посмотри, к чему это привело! Я все-таки не удержалась. Замахнулась, но в последний миг заменила пощечину на толчок в щеку — получилось и глупо, и унизительно для нас обеих. Она уставилась на меня почти ошалело, янтарные глаза блестели от непролитых слез. — Черт тебя побрал, смотри в суть, Жанетт! Из-за чего все началось?! Из-за кого?! Ты привела бандитов в наш дом?! Ты показала им проход?! Подумай, твою мать, и прекрати себя жалеть! — Но доля и моей вины тоже есть! — Ты совершила одну глупость, и все! Вместо того чтобы подумать, как ее исправить, решила бежать, трусливо поджав хвост, а? — Я думала! Думала, ясно тебе, бесы раздери! Но у нас нет денег, нет станка, я бесполезна в таких условиях! Лишний голодный рот, как сказала бы Альбертина! — Значит, ты думала недостаточно, ясно?! Черт. — Я согнулась, уперевшись руками в колени. — Что, по-твоему, сейчас происходит? Жанетт замолкла. От крика и холода, царапавшего горло, хотелось кашлять — я растерла шею, пытаясь унять внутренний зуд, и заметила, как Жанетт тем же жестом потирает шею. Если наши попытки выбраться из дома тихо и незаметно увенчались успехом, то сейчас наши вопли уже разбудили Эльзу и ее сына. — Мы первые подозреваемые в двух тяжких преступлениях. Наш дом подожгли, но, по закону, он никогда нам не принадлежал, и поэтому мы не сможем выдвинуть обвинения. Все наше ценное имущество куплено незаконно через третьих лиц. — Так. Еще. — Против нас воюют. И воют первые лица государства. — Почему мы все еще не за решеткой, Жанетт? В чем разница между нами и случайным человеком с улицы? Она молча глядела на меня, и в глазах ее я видела понимание. Мы обе не убирали рук с горла. — Голос. У нас есть голос. Не только противники, но и сторонники, тайные поклонники, подражатели, люди, кого мы развлекаем, люди, чью жизнь мы спасли. Мы держались все это время, потому что не умолкали ни на день, ни на час. Ты — наш голос. И нам нельзя умолкать. — Станок… — Пропал одни из твоих инструментов. И что теперь? Добудем бумаги, будем писать от руки. Газетчицы, что и прежде выкрикивали новости, могут продолжать это делать — так мы не заработаем ни гроша, но хотя бы не стихнем. Нельзя замолкать в теперешних наших обстоятельствах, Жанетт. Но, — я сглотнула, — если ты полагаешь, что сражаться нам больше не за что, можешь идти, держать не стану. — Нет! — она выкрикнула и все-таки закашлялась — не раздраженным, а нездоровым, простудным кашлем, и повторила тише и сиплее: — Нет. — К тому же, — я зло усмехнулась, — ты одна на моей стороне. Очевидно, что «Убежище» обзавелось заговорщиками. И пусть последствия их заговора чудовищны, делиться подробностями они не собираются. Эльза и Феликс будут сохранять нейтралитет. На моей стороне остаешься только ты. — Альбертина никогда тебя не предаст. — Я знаю. Именно поэтому она-то мне точно ничего не расскажет. О другом участнике «заговора» мы обе промолчали. Вместо этого я изложила ей свой нехитрый и несколько беспринципно-жестокий план. Я обдумывала его долгими часами, покуда Жанетт неподвижно лежала в ожидании, когда утро уже станет ночью, и пришла к простому выводу — либо «Убежище» решает свои проблемы вместе, либо по отдельности. И тогда у меня появлялось неоспоримое преимущество перед остальными. Жанетт ужаснулась и поначалу даже отказалась. Мне пришлось раз солгать ей, чтобы успокоить, заверить, что обещания мои будут высказаны не всерьез, что до конца я ни за что не пойду. Но я бы пошла. Я казалась себе спокойной. — Можешь даже сходить со мной, — продолжала увещевать я, — вместе вернемся домой, хотя советую тебе остаться. У нас ни бумаги, ни чернил, ни отдельных комнат для… — Мария, — напряженно перебила Жанетт, — Мария, оглянись. Я послушалась. И увидела, как по обветренной дороге идут трое. Двое из городской стражи и один до боли знакомый мужчина. Он сильно сдал за последние годы. Похудел, щеки ввалились, кожа приобрела землистый оттенок. Так и не скажешь сразу, что перед тобой не площадной попрошайка, а домашний тиран, от которого, не боясь последствий, сбежала жена. Супруг Эльзы. — Я попробую с ними поговорить, — тихо, будто они нас услышат, сказала Жанетт. — А ты беги к Эльзе. Придумай что-нибудь. И я побежала. Бежать было недолго, и на размышления не хватало времени. В маленьком доме не нашлось бы места, где их можно спрятать. А если они попытаются сбежать, двое рослых стражников мигом нагонят женщину и ребенка в открытой местности. Моей магии хватило бы, чтобы ослепить одного на миг, но вряд ли бы это что-то дало. Нам оставалось только сдаться. Я влетела в хижину. Эльза пыталась заставить Эдди пойти умываться: тот почти всегда упирался. Но мне пришлось прервать их будничные семейные склоки: — Твой муж идет, Эльза. Со стражниками. Я схватила ближайшую сумку и смела их вещи с полок, не разбирая, где чье. Одновременно тараторила так быстро, что язык заплетался: — Академическая улица, профессорский парк, восточные ворота. Бегите как можно быстрее. Там вас не станут искать. И близко к Алексису. Этот вас и пальцем не тронет, на вас защита. До Эдди дошло раньше, чем до замершей Эльзы: — Я не дам маму в обиду! — Он встал перед ней так, будто и от меня собирался защищать. Я постаралась выдавить улыбку, протягивая сумку мальчику. Я казалась себе спокойной. Но рука, протягивающая вещи, дрожала слишком заметно. — Эльза, — глухо окликнула я. Она подняла на меня глаза, глубокие, печальные глаза онемевшего от страха человека. Мне нужно было найти слова, подбодрить и утешить, сказать, что это ненадолго и мы обязательно справимся. Но наше время вышло. Они ворвались без стука — двое громадных мужчин, которые казались еще более грозными на фоне нашего хрупкого жилища. Следом за ними ворвалась Жанетт, пышущая бессильной злобой. И последним вразвалочку вошел муж. Остановился у порога и уставился в одну отвлеченную точку. — У нас предписание, — один из стражников выставил документ перед собой, как щит от стрел. Сургучная печать местного суда чернела, словно провал в пустоту. — Именем его величества Эдира Потта вернуть отцу. При оказании сопротивления разрешено применять силу. Наконец я услышала голос Эльзы: — Подем, — она легонько подтолкнула Эдди. — Подем, моя радость… — Э, а ты куда? — отмер муженек. — Мне шалава в доме не нужна. Первой среагировала Жанетт — она нашла, куда приложить свой кипучий гнев. Я и глазом моргнуть не успела, как она подлетела и дала мужику пощечину. Собиралась отвесить вторую, если не набросится с кулаками, как ее схватил за руку и оттащил один из стражников. Он же и произнес: — В предписании указано: только ребенок. И тут Эльза разрыдалась. Заревела, опуская руки, лежавшие на плечах Эдди. И он вместе с ней тоже как-то вдруг захныкал, взяв жалобную, высокую ноту, от которой у почти любого взрослого разбивалось сердце. Жанетт закричала на стражников, затем на мужа, сыпя оскорблениями: — Вы мрази последние, облевышы тупорогие, вы думаете, вам за это не будет ничего, а? Я вас, уродов, во все щели выдранных, запомнила, ходите и оглядывайтесь, ваша мамаша пожалеет, что такое говно вонючее из себя исторгла, голову поднять не сможет. Ну что затихли, а? Да вас за людей считать после такого нельзя. — У нас предписание, — равнодушно ответил стражник, который удерживал ее одной рукой. — Мразью тебя не бумажка делает, урод. Бумажка что есть, что нет, а мразью ты сам выбрал быть, позорище. — И она осклабилась оскалом собаки, готовой порвать горло. — Да заткните уже эту девку подзаборную, — с самоуверенностью пьяницы подал голос супруг Эльзы. Тут уже не выдержала я. И на второй щеке пьяницы теперь красовался отпечаток. Он был к этому готов. Он собирался меня ударить в ответ, и тут я увидела работу защитного заклинания Алексиса: руку пьяницы вывернуло под неестественным углом, и я услышала, как глухо, сухо и громко хрустнули кости плеча, локтя и запястья. Он завыл воем не человека, но скотины, истязаемой на бойне, и упал на колени у моих ног. Эльза перестала плакать, огромными глазами глядя на бывшего супруга. Мальчик, ставший невольным свидетелем сцены, посерел. И даже Жанетт в немом изумлении повисла в руках у стражника. Я давно заметила, что Алексис умел удивлять. Не ожидала только, что и жестокостью тоже. Жестокостью… А не с его появления в «Убежище» начались все жуткие совпадения? Меня унижает барон де Наль на полусветском банкете — и его находят мертвым. Стражники нашего района устраивают на нас облаву, их капитан кричит на меня и осыпает угрозами — и на участке устраивают кровавую баню, в то же время как Алексис отсутствует всю ночь? Я размышляла об этом и раньше, эти рассуждения стали почти навязчивыми. Но сейчас я поняла, что могла ошибиться в предпосылках. Мне казалось, что убийства совершает враг «Убежища», который пытается скомпрометировать нас самым ужасным способом перед защитой законопроекта Альбертины-Марии, но вдруг эти преступления совершал «друг»? Глубоко больной, неэмпатичный, с очевидными садистическими наклонностями друг, уверенный, что и мы, и он избежим наказания. И вот теперь «защитное заклинание», наизнанку вывернувшее кости в человеческой руке, показало, что Алексис — хороший претендент на должность такого «друга». Не случайно он не захотел говорить, в чем заключается механизм защитного заклинания, ведь любой нормальный человек захотел бы его снять, и… Стоп. Меня осенило. Неприятности «Убежища» начались вовсе не с убийства барона де Наля. Все началось с той ночи, перед нулевыми чтениями, когда меня избили. Я будто очнулась. Окружающий мир снова приобрел четкость, и я увидела супруга Эльзы, старого пьяницу, который выл, прижимая руку к груди. Сказала, пытаясь протолкнуть звук сквозь сдавленное горло: — Его надо к лекарю. Обращалась я, конечно же, к сопровождению. Уверена, что никто из женщин, равно как и я, не сочувствовали супругу Эльзы настолько, чтобы самостоятельно тащить его до целителей. Но и оставлять его так я не хотела, потому как из-за боли он был не в состоянии передвигаться. Однако стражники снова проявили равнодушие — удивительно справедливое: — В предписании приказано доставить мальчика по адресу проживания отца. Больше никаких приказов не поступало. Будьте здоровы, — стражники откланялись под бесперестанный вой мужика. Пьяница сидел на коленях и прижимал к груди искалеченную руку, и на него никто старался не смотреть. Стражник, что повыше, придержал Эдди за плечи и подтолкнул к выходу. Мальчик поправил сумку на плече, кивнул — почему-то мне, а не застывшей посреди комнаты матери — и скрылся за дверьми. Я, как во сне, двинулась следом. Жанетт и Эльза тоже. Мы шли и шли на десять шагов позади, пока тропа не заросла камнем мостовой. Эдди скрылся в одном из переулков. Эльза снова плакала. Я никогда прежде не видела, как она плачет. Она обняла себя руками и раскачивалась, как дерево на ураганном ветру. Я пыталась поговорить с ней, убедить, утешить: — Эльза, послушай, — я старалась говорить мягко, но твердо. — Эдди тоже слышал про парк у кварталов. Алексис поставил на него защиту, как и на всех нас, твой муж не сможет его тронуть. Он обязательно сбежит. — А потом нам куды? В столице поймают — снова к этому отведут, за пределами отловят — на каторгу сошлют. Право отцовское кто оспаривать будет-то? Встрепанная Жанетт присоединилась к увещеванию: — Да думаешь твоему благоверному ребенок сдался? Столько лет не вспоминал, а тут вдруг отцовские чувства восстали из пепла, — Жанетт фыркнула и сверкнула глазами, глядя на меня: — Как удобно, не правда ли? — Да не сдался ему сына-то, конечно, да вот только он без выгоды своей и пальцем бы не пошевелил. Посулили ему, видать, чего, руку нагрели. И покамест греть будут, ребенка он ни по что не вернет. Больше она нас не слышала, что бы мы ей ни говорили. Эльза онемело уставилась на свои руки — руки крестьянки, грубые, широкие, испорченные изнуряющей работой, слишком загорелые, чтобы считаться в этом мире красивыми. Лучше любой книги, любого рассказа они повествовали об ее истории: о человеке, который работал с рассвета до заката, человеке, который кровью и потом зарабатывал все, что ему досталось, о тяжелой жизни с самого рождения. Она была лошадью, таскавшей плуг по земле, была быком, тягающим соломенные тюки и воду, была сеятельницей, была мельницей, была жатницей, была вышивальщицей, была кухаркой и горничной, была плотником, была торговкой, была целительницей, была посудомойкой и поломойкой, была роженицей. Была матерью. Руки эти знали и другое: из круга хлеба ей всегда доставался самый маленький кусок. Из одежды — самая худая ткань. Из тарелок — самая битая. И только одного она хотела целиком и полностью для себя, лишь одному труду отдавалась целиком. Материнству. И то у нее отобрали. Поэтому под конец я повторяла одно, утешая скорее не ее, а себя: — Мы обязательно, обязательно его вернем. Мы его вернем, обещаю. Но, спустя долгое время, когда общие рыдания стали понемногу стихать, оказалось, что меня слышали: — Вернем, куда деваться-то. Разве ж я бежать решилася, если бы в тебя не верила? Да и в себя, поди, немного тоже. И от этого «в себя, поди, немного тоже» сделалось вдруг как-то тепло, немного радостно и немного больно, что я почувствовала, будто в этот ужасный и серый, промозглый, и одинокий, и отвратительный день, в этот, нет, не черный, но безнадежно-серый день, вдруг исполнилась одна неосознанная, маленькая, но глубокая мечта.