Глава 20

Пьяница не хотел покидать дом. Разнылся и заугрожал, что опять пойдет жаловаться, если мы не оплатим лечение и не отведем к лекарю. Я не могла позволить Эльзе слушать его скулеж, поэтому соврала, что все сделаем. Обмотала сломанную руку ненужной ветошью и, вдохнув поглубже ароматы перегара, разрешила ему на себя опереться. Он навалился так, будто у него сломалась не одна верхняя, а обе нижние конечности. Если бы вправду собиралась вести его к лекарю, то мне не хватило бы сил его дотащить. Но я и не собиралась. Как только мы добрались до улицы, я сбросила старого алкоголика на обочину и ушла под сопровождение отборных уличных ругательств. Не верилось, что день только подступал к полудню, ведь чувствовала я себя так, будто вместо утра прошла неделя — тяжелая, гнусная, утомительная неделя. Поэтому и шла медленно, словно прогуливалась по улицам столицы. Перед началом сезона дождей зелень разрасталась, ширилась, точно в лесу, и за широкими кустами я почти не видела домиков, аккуратных, но потрепанных и бедных. В окнах, которые прятались за зеленью, я разглядывала куски чьей-то домашней обстановки. Кухни с открытыми печами, развешенными округ чугунными сковородами, похожими на пыточный инструмент; и на тех же крючках — цветастая прихватка, новенькая и чистая, с позолоченной нитью по шву; или старое полотенце, измаслянное сотней рук. У стенки — стол для приготовления с нарезанными овощами, с сочащимся кровью мясом, с одинокой кастрюлей, источающей пар. У одного из виденных мной вот-вот должна отвалиться ножка; другой будто только вчера привезли от плотника, который некогда мечтал стать скульптором, и только ради этого вырезал в практичной утвари пышногривых лошадей. На взрезаных в стены подставках то дорогие бутылки от бесценного вина, то деревянные кружки с торчащим полуиссохшим одуванчиком. Видела гостинные с чопорными стульями, кушетками, тумбами, коврами, с пышноцветущими растениями и престарелым пианино в углу комнаты; гостиные с незадернутыми бархатными шторами, гостиные с облупившимися медными зеркалами в центре маленькой комнаты, гостиные с цветочными обоями и гостиные с одной грустной облупившейся побелкой. Иногда попадались незашторенные спальни: с огромными кроватями под балдахином, с койкой в углу комнаты, с одним одиноким соломенным матрасом; спальни со шкафами, заполненными книгами и спальни с маленьким прикроватным столиком, где стояли вручную грубо вырезанные фигурки мальчика и девочки, держащихся за руки. Жизнь, такая разнообразная, такая тяжелая и такая невыносимо легкая, разыгрывалась почти всегда в одних и тех же декорациях. Столица стягивалась к центру кольцами, дома становились выше, богаче, ухоженнее, но и кухни, и спальни, и лекарства, и использованная косметика, и все красивые блюда, выставленные напоказ, и швейные станки, и все шкафы, и пустые полки оставались на одних и тех же местах, будто узор, который расширялся, рос, напитывался блеском краски, но оставался одинаковым. Чем ближе я подходила к центру, тем чаще встречала людей. Котелки, косынки, модные шляпы, щеголеватые цилиндры, потрепанные козырьки, блестящие каски, парадные шлемы. Летний муслин, нежный хлопок, холодный шелк, чуть измятый сатин, неокрашенный лен, тонкую газу, элегантную шерсть всех вообразимых цветов и оттенков. Я не знала, как добраться от этой улицы к особняку Алексиса, поэтому выбрала ближайшее знакомое направление, от которого могла отталкиваться в поисках. Я пошла в квартал проституток. Днем там тоже кипела жизнь. После ночных увеселений уборщицы надрывали спины, чтобы успеть привести заведения в порядок. На улицы потоком лилась грязная вода, отворялись окна, проветривались комнаты, во дворе стирали белье и чинили одежду. Заместительницы управляющих следили за вещами, учитывали количество украденного и сломанного, если могли вспомнить виновника — отправляли тому счет прямо на дом. Иногда приходили лекари, чтобы проверять девушек. Иногда — как сегодня — проводили похороны. Проститутки хоронили друг друга в строгих платьях, без косметики и укладок, но в дамах все равно не чувствовалось горести утраты. Все церемонии в их среде отличались суровостью. Девушки не шутили, не сплетничали, не обсуждали будущее, как это иногда бывало на похоронах в обычных семьях, нет. Похороны проходили в холодном молчании, каковое сопровождали только храмы с особенно жестким уставом. Я смотрела, как серый, покрытый лаком гроб выносят на солнце из знакомого заведения. Я знала, что за семь лет многое изменилось, и многие — умерли, но удостовериться в том было по-своему удивительно и по-своему грустно. Знала ли я, видела ли ту, что сейчас провожают? Наверное, нет. В том доме держали почти моих ровесниц. Значит, спустя семь лет всем тем проституткам уже под тридцать — возраст, который местные считали «старушечьим». Я приблизилась. Мне хотелось увидеть мадам, но не хотелось, чтобы она увидела меня. Пока разглядывала процессию, не обратила внимание, что меня тоже заметили. Очнулась только, когда из толпы навстречу ко мне пошла смутно знакомая женщина. — Че, пришла почтить? — девушка улыбнулась краем рта. — Флорелин было б приятно, что ее помнит такая важная особа. Как бы я ни рылась в памяти, так и не вспомнила ее лица. Пришлось спросить: — Извините, а вы… — Я Мерибет. Встретила тебя в первый день. Рада, наконец-то, познакомиться. А Флорелин — певичка, тем и держалась. — От чего она умерла? — Сифилис, дорогуша. У нашего брата три дороги — сифилис, побои да самоубийство. Когда нос отпал, хотела уж третье, да первое раньше управилось. Мерибет окликнули. Гроб уже вынесли, и теперь процессия растягивалась по всей улице. Каждая проститутка занимала в ней определенное место, и Мерибет покинула свое, чем задерживала людей. Мерибет пришлось вернуться. Я не знала, можно ли мне последовать за ней и продолжать задавать вопросы. Но девушка сама взяла меня за руку и поволокла за собой. Я продолжила допытываться: — А где мадам? — Ты про старую? — шепотом переспросила Мерибет и слегка осклабилась: — Так померла уже давно. Свернули шею в каком-то переулке. Все тебя вспоминала, — а потом добавила: — мы все вспоминали. По тому, как она произнесла эту фразу, я поняла, что девушка задумала и смаковала ее уже давно. Понадеявшись, что мне показалось, я спросила: — Почему? Она улыбнулась: — Ну, как же. Знаменитость из газет, защитница сирых и угнетенных. Мы и письма бросали в ящичек, — она похихикала, — но все время приходила какая-то рыжая, вся в кудряхах. Лекарей приводила, магов, морали тут читала. Требовала, чтоб клиентов перед этим самым осматривали, — она снова хихикнула. — Дура какая-то. Кто ж к нам пойдет, если мы с них обследоваться потребуем? Но зато статьи потом какие выходили, вах, до дыр зачитывали. Только мадам плевалась. Выкидывала газетенку и ругала тебя на чем свет стоит. Куда тебе, мол, до шлюх снисходить со своих эмпирей. Потом успокаивалась и говорила, что и правильно, и нечего снисходить. Она у нас такая была, женщина с огоньком. Когда солнце подошло к зениту, процессия приблизилась к кладбищу. Шли недалеко — городские власти выделили проституткам отдельный участок земли на окраине их же квартала, чтобы те не смущали покой добропорядочных граждан. Черно-серая вереница людей отбрасывала короткую, но густую тень, из-за чего казалось, что вместе с нами идет еще кто-то, кто-то по ту сторону, кто-то организованный и однообразный, как армия. Деревья на кладбище заслонили от меня выдуманных «их», и я снова взглянула на спутницу. Остроносую, худую, бледную настолько, что под тонкой кожей щек виднелись сосуды. Я не понимала, красива она или нет, но в лице ее чувствовался беспросветный, безнадежный, потерянный характер, тем более ироничный, чем более несчастный. Я могла бы ей соврать, могла бы сказать, что Жанетт сама выбрала этот квартал как «свой». Я не стала врать: — В мой последний день мадам втоптала мое лицо в лужу и сказала не возвращаться. Я не вернулась. — А мы ждали. Сперваначалу смеялись и ждали, потом ненавидели и ждали, потом надеялись и ждали, потом просто ждали. Думали, а глядишь, скажет чего и мы плюнем на эту уродскую жизнь и пойдем за ней вроде солдатиков. Плюнем, что жрать дома нечего, что папка с мамкой за гроши продали, что милок наобещал с три короба, потрахал да бросил. Ждали, вдруг есть эти волшебные слова, ты ж с какого-то хрена плюнула да не сдалась. — Нет у меня слов. И спасти я всех не смогу. — Да я-то знаю. Токо вишь чего. Мадам раньше сифилитичных на улицу прогоняли, а Флорелин-то первую при себе оставили. Убедила нашу рыжая. Я даже лекаря позвала, подешевше, без магии которые управляются. Токо те как сифу лечить, совсем не знают. И пока та помирала, вот че подумала. Либо сифилис, либо побои, либо самоубийство. А я от старости умереть хочу. При своем — не полюбовника какого, — а при своем доме. И так зло на душе стало, что и до меня дошло — вот они, твои волшебные слова, — последнее она произнесла так громко, что на нее зашикали со всех сторон. Пришлось замолчать и послушать заунывную шепелявую речь жреца, взглянуть на прислужника, трясшего над могильной ямой подожженными травами. Мне нужно было уходить, и я постаралась осмотреться. Девушки стояли ровным рядом, никто не разбредался на маленькие группки. Мерибет заметила мое затруднение и прошептала: — Уж порадуйте бедную Флорелин горсткой земли. Как бросите на могилку, можно будет потихоньку уйти. Я кивнула. Жрец бормотал речь о девичьем достоинстве, целомудрии и женском смирении — старалась не слушать, ибо каждый раз, когда храмовники открывали рот на подобную тему, я злилась. Женщины попадали в проституцию разными дорогами. Самый веселый случай, о котором я слышала, — это история о дородной мещаночке, которая вместе с женихом и с его на то благословения пыталась накопить на роскошную свадьбу. Самый грустный и самый распространенный случай — умерли родители, приданого нет, замуж никто не берет. И куда таким храмовники предлагают идти? Сразу сюда? Но девушки слушали. Подобные лекции проводились не впервые. Жрецы регулярно отправляли к проституткам молодых посвященных, чтобы те попытались спасти пару-тройку душ. Ничего не получалось, и по этой причине всех женщин объявили от природы распущенными. Мужчины, создававшие спрос на услуги, как всегда, не учитывались. Мерибет пропустила меня вперед. Я взяла горсть земли, как взяла бы камень, чтобы бросить его в лицо нападавшему. Грязь забилась под ногти, я не отводила взгляда от жреца. Тот почуял неладное — как не почуять, когда одна из девиц в неприлично ярком для похорон наряде глядит на тебя, почти не моргая. Я подошла к краю могилы, разжала пальцы. Сердце забилось быстрее от смеси злости и волнения. Если бы утром у Эльзы не отобрали ребенка, если бы стражники проявили хоть каплю милосердия, если бы мне не пришлось тащить урода-мужа Эльзы на себе, я бы смолчала из чувства приличия, но скопившаяся злость нашла себе жертву: — Если хотите проповедовать о целомудрии, — зашипела я, — проповедуйте не объекту похоти, а ее источнику. Например, вашим коллегам по храму, которые появляются в борделях в каждый понедельник по выходным. — Его глаза расширились, старческое лицо, лишенное красок, посерело от злобы, и он направил на меня трясущийся тонкий палец: — Да как ты… — его скрутил приступ кашля. Наверное, сердечного. Не иначе как храмовник всю жизнь провел в ореоле почтения. Или сам заглядывал на огонек к проституткам. Я усмехнулась, пока он пытался отхаркать остатки легких, и отошла подальше, пока не наговорила чего похлеще. Проститутки провожали меня взглядом. Нет, не одобрительным: так смотрят на сумасшедшую, которая разводит скандал в хорошем заведении. Стало неуютно, и я прибавила шаг, только с кладбища уйти не успела: — Эй, эй, ты чего устроила, — Мерибет догнала меня, то ли смеющаяся, то ли рассерженная. — Ты знаешь, какими уговорами его сюда затащили?! Ты че, думаешь, все храмовники прямо рвутся проституток отпевать? Энтого кое-как уломали, тот только от широты души согласился, а ты чего устраиваешь, шельма?! Я пропустила «шельму» только потому, что Мерибет удалось меня пристыдить. Как-то сразу вспомнилась и церемонность нарядов, и строгость самого шествия — очевидно, что для дам полусвета ритуалы значили многое, в отличие от меня. Но злоба так сильно нахлынула, что показалось — задохнусь, если не дам ей волю. — Что, правда по доброте? — тихо спросила я. — Да. Ни медяшки не взял. Сказал — плюю на ваши деньги. — Извини. Я не хотела устраивать скандал у могилы. Я просто… — я успела выпалить затравку для будущих исповеди и жалоб на свалившиеся неудачи, но вовремя прикусила язык, — просто день плохо начался. Мне правда жаль. Мерибет расхохоталась. А я — оглянулась. Мы далеко успели отойти от других девушек, но ее заливистый смех звучал так громко, что наверняка доносился и до них: — Ох, ну и смешная ты! Думаешь, мы истеричек не видали? Да каждая вторая на неделе концерт устраивает, успевай только под лавкой прятаться да сухари жевать. — Она фамильярно похлопала меня по спине. Рука у нее оказалась тяжелая, крепкая, я едва не согнулась под милым дружеским жестом. — Но в следующий раз другого придется уламывать, этот уже точно не пойдет. — Мне жаль, — еще раз повторила я. Мерибет отмахнулась и неожиданно — после такой отповеди — предложила: — Заглядывай как-нибудь. Мадам померла, так что теперь не боись, не укусим. Если не чураешься, конечно. — Не чураюсь. Я жила с вами, если помнишь. Только я сейчас занята. Как отсюда до профессорских кварталов добраться? Мерибет присвистнула: — Этак тебе в другую часть города. Тебе с кладбища по прямой до Лилейного переулка, а там… Она рассказала, как пройти. Я пыталась запомнить все, но объяснения были такие путанные, что я отчаялась и поняла, что придется нанять коляску — только чуть пройду, чтобы сбавить цену. Сказала «спасибо» и собиралась уйти, как Мерибет снова меня окликнула: — Эй! — Ну, чего? — с подступающим раздражением спросила я. — Не проиграйте в советах с этим, как его там, «Марией-Альбертиной». Мне, чтоб своей смертью помереть, очень надо, чтоб вы выиграли, понятно? — Хорошо! — ответила я, а потом опомнилась. — Только «Альбертиной-Марией» правильно! — Да плевать! Не продуйте, и все тут.

***

До профессорских кварталов редко ходили городские коляски, ведь там проживала академическая элита империи. Маги-модификаторы, королевские учителя, именитые профессора и ректоры из крупных университетов страны. Среди местных домовладельцев встречались как урожденные аристократы, что чаще, так и обычные граждане, которые совершили значимое открытие: разработчики нового оружия, ботаники, зоологи, именитые лекари, астрономы, порталисты, океанологи, путешественники, историки. Я проезжала как роскошные их дворцы, так и обманчиво-скромные коттеджи высотой в два этажа. Мне нравилось, что здесь на каждом шагу попадались клубы по интересам: открытые планетариумы, здания общества географов, ботанические сады, парки, площадки для экспериментов с магией — и у каждого такого домика находилась доска с объявлениями о ближайших мероприятиях. И здесь случались скандалы, и здесь не обходилось без жутких историй, сплетен и своих, иногда своеобразных, интриг, но как будто бы местные с бóльшим интересом посвящали себя наукам и созидательному труду. Маги-модификаторы занимали отдельную улочку, и на ее пороге дрожали на ветру цветастые гербы «цеха». Модификаторы считали своим долгом купить или построить на этой улице свой дом, пусть хотя бы и маленький, символический. На этой улице Алексис выкупил гигантское поместье. Хоть я уже и видела особняк Алексиса, но на второй взгляд дом впечатлял не меньше первого. Он весь был на грани с чересчур, ведь даже трещины на мраморе скульптур в саду «залечивали» золотом. Ко входной группе — открытой галерее с огромным окном на три этажа по центру — вела полукруглая арка, которую поддерживали четыре тонкие симметричные колонны. Еще два столпа позади подпирал крышу галереи — у их основания стояли каменные феи высотой с трех таких, как я. Я вышла из потрепанной коляски и наскребла из кошеля оплату за проезд. Извозчик, наглядевшись на колонны и позолоту, попытался задрать цену вдвое. Мне не раз приходилось скандалить с извозчиками, которые проворачивали подобные аферы: они начинали вопить, чтобы «опозорить» клиента. Бедолаги не знали, что опозорить меня невозможно, поэтому я настроилась ссорится. Но меня отвлекли. Прислуга в доме у Алексиса тоже не походила на обычную. Привратники в красивых синих жилетах смахивали на боевых магов: высокие, широкоплечие, с суровыми чертами лица — и неожиданной, любезной улыбкой. Я не удивилась, если бы узнала, что они владеют основами атакующих и защитных чар. Один из двух привратников вышел вперед, поклонился мне, как аристократке, и из кармана жилета извлек сумму, которую потребовал извозчик. Скандалист уехал, а мне стало неудобно — гораздо неудобнее, чем если бы я поссорилась из-за денег. Когда я попыталась вернуть привратнику монеты, он снова поклонился и ответил: — Леди не стоит беспокоится. Господин специально выделяет небольшой бюджет, чтобы не доставлять неудобств гостям. Вам не стоит переживать. Я распереживалась еще сильнее. Привратник проводил меня до входной группы и оставил одну. Я успела лишь немного осмотреть фонтан и напольную мозаику, как навстречу вышла пара слуг: служанка в тяжелом на вид темно-синем платье и слуга в костюме с жабо. Они выглядели как брат и сестра из обеспеченной мещанской семьи; я же платьем и манерами напоминала бедную просительницу. — Здравствуйте, леди Мария де Игнис, — заговорила девушка. — С кем вы желаете побеседовать? — Могу я поговорить с леди Альбертиной? — спросила я нервно. Потом вспомнила, что следовало поздороваться, и смутилась: выставила себя грубиянкой. — Конечно. Где бы вы хотели ожидать? Сейчас открыта большая столовая, где из окон можно полюбоваться чудеснейшим видом на сад. Недавно закончили отделку изумрудного зала, он великолепно оформлен и там есть небольшая коллекция книг из домашней библиотеки хозяина. Еще совсем недавно переоформили оранжерею, это одна из самых необычных и в то же время уютных комнат во всей империи. — Оранжерея. Проводите, пожалуйста, в оранжерею, — мне хотелось поскорее избавиться от чужой заботы и приступить к делу, место для встречи выбрала почти бездумно. «Леди». Меня встревожило это обращение. Я не помню никого, кто обращался бы ко мне так без иронии и уж тем более — с таким уважением. К тому же слуги сразу меня узнали. Это хозяин — Алексис — их надоумил? Юноша и девушка открыли огромные двустворчатые двери, и тревожные мысли тут же меня покинули. Я увидела просторный, светлый холл, будто вытесанный из цельного белого куска мрамора. И едва решилась войти, ведь пол так натерли, что я видела в нем смутные отражения предметов: тяжелых декоративных ваз, пасторальных статуй музыкантов и танцовщиц, живых вьюнков, украшающих эти статуи. В воздухе дрожала водная пыль, поднимаемая из комнатных фонтанов. И потолок — потолок украшала монументальная фреска: в сиянии дня на золотых тронах восседали почтенные старцы. Я смутно помнила их — похожие, только более мрачные изображения я встречала в стенах Академии. В груди каждого блистал смутно знакомый кристалл. — Художник назвал это произведение «Сущностью магии», потому как семеро мудрецов символизирует семь основных направлений магии. Хозяин заказал ее, чтобы дома что-то напоминало ему о временах учебы. А кристаллы в груди старцев — это часть защитного заклинания вокруг дома. — Только часть? — зацепилась я за оговорку. — Да. Хозяин постоянно совершенствует защиту. Кристаллы во фреске — только внутренний, самый последний круг. Остальные распределены по всей территории поместья. Вы заметите несколько, если обратите внимание. Я начала приглядываться получше и правда заметила парочку. Один, не скрываясь, держала статуя. Другой спрятали под водой в домашнем фонтане. Это только те, которые я нашла при беглом осмотре. Сколько же их было на самом деле? Почему Алексис настолько одержим самозащитой? Меня проводили на второй этаж. Любезный юноша осведомился, хочу ли я перекусить: десерты, пироги, канапе? А какой я желаю чай? Травяной настой, заморский белый, кисловатый красный, благородный черный? С сахаром, медом или молоком? Мне от россыпи внимательных, вежливых вопросов становилось не по себе. Это точно нормальный прием, который оказывают всем аристократам? Или это слуги проинструктированы особым образом? Наконец мы добрались до оранжереи. Просторную террасу переоформили в цветущий сад. Чтобы растения пышно росли и давали плоды, обычно в оранжереях застекливали только купол, но здесь стеклянным сделали все — от пола до потолка. К чайному столику вела узкая ковровая дорожка, а справа и слева от нее зияла фальшивая пустота. Падать было недалеко, но страшно, поэтому я держалась ковра, словно он способен защитить меня. И эту комнату служанка назвала «уютной»? Хотя слуги чувствовали себя уверенно. Они предложили мне плетеное кресло в подушках — он находился на безопасном островке круглого бежевого ковра — и оставили меня наслаждаться одиночеством. Я подозревала, что не надолго, поэтому постаралась расслабится и насладиться видом. Из окон, обрамленных цветущими кустами, я видела парк: не те строго симметричные кустики и деревья, где каждая ветка занимал строго отведенное ей место, нет. Он воплощал в себе хаос жизни и хаос леса, в котором зелень напоминает море. Пруд местами цвел или же просто казался зеленым от изобилия нависавших над ним ив. Принесли чай. Я не успела поблагодарить — служанка в голубом сообщила: — К сожалению, леди Альбертина прямо сейчас в Палате лордов. Но хозяин передал, что в его силах ответить на ваши вопросы, поэтому он сейчас к вам присоединится. Я поднялась с места, но поняла, что бежать уже поздно. Посмотрела на служанку: просьба о помощи застряла в горле. Она же знала, что Альбертины нет дома. Но почему не сказала об этом сразу? Опустившись обратно в кресло, я кивнула. И как только горничная скрылась, зашел Алексис, будто актер — на театральную сцену. Я вспомнила, что мы вроде как примирились, поэтому с натянутой улыбкой протянула ему руку. Я не хотела, чтобы он прикасался ко мне: разбуженная утренними событиями, усиленная отсутствием Альбертины и ощущением сговора, паранойя моя достигла предела. Только утром я решила, что череда неудач началась не с появления Алексиса, а с меня. Но, глядя на его ясное, сияющее лицо, снова сочла одинаково возможными все теории: и его невиновности, и его саботажа «Убежища», и его маньячной одержимости. Еще до того как Алексис сел в кресло напротив, я обвинила его во всех смертных грехах. Я с усилием сделала первый глоток чая и решила начала с новостей: — Отец забрал Эдди через суд. Сегодня утром пришли стражники, сослались на предписание и увели его. Эльза не пошла за ним, ей пришлось остаться. — Я знаю. Это ужасно, и мне очень жаль вас всех. Как ты себя чувствуешь? — Откуда знаешь? — я решила не поддерживать светскую беседу. — Эльза не пришла в обед, как обычно. Я забеспокоился, послал проверить. Жанетт пересказала всю историю и добавила, что ты уже должна была прийти ко мне. Что тебя так задержало? — Я случайно попала на похороны одной знакомой проститутки, — сообщила я, ожидая встретить какой-нибудь яркий отклик. — О. Соболезную. Могу прислать на могилу венок от твоего имени, если желаешь, — спокойно — слишком спокойно — отозвался он. Поэтому удивиться пришлось мне. Я подчеркнуто аккуратно поставила чашку на блюдце и положила руки на подлокотники кресла, боясь, что пальцы снова начнут трястись. — Изначально я хотела прийти к Альбертине. Не для того, чтобы рассказать ей новости. Мне нужно знать, что происходит. Мое избиение, убийства, поджог дома, теперь это — все связанные события, не так ли? Я уверена, что Альбертина и ты знаете, в чем причина. Так в чем причина? И зачем ты пришел в «Убежище»? — Попробуй угадать. — Алексис улыбнулся. — Я не настроена играть. Сегодня утром я видела, как сына Эльзы против воли утаскивают к отцу. — А я не настроен на допрос. И чтобы наш разговор его не напоминал, я прошу тебя пойти на эту уступку. К слову, за мальчиком я отправил присматривать пару слуг. — Договорились, — после паузы ответила я. — Начнем с простого. Во-первых, твое появление в «Убежище» как-то связано со мной, — я высказала это предположение почти без смущения. — А во-вторых, из-за «Альбертины-Марии». — Альбертина называет его «Законопроектом Марии-Альбертины», — отметил Алексис. — В целом ты права. Только первая причина не связана с тобой — она и есть ты. Он отвернулся, глядя куда-то в кусты отцветших гортензий. Алексис произнес это с едва уловимым трепетом, со страхом, который люди обычно испытывают при признании. — Оу. — У меня так и не получилось это скрыть, — он фыркнул. — Мы с тобой давно знакомы. Я — тот заикающийся юноша в очках, которого ты встретила после ссоры с принцессой. И я — тот студент, с которым ты проводила досуг в заброшенном корпусе. Я не преследовал тебя после знакомства! — прозвучало как взволнованный ответ на обвинение. — Моя жизнь вообще не располагала к глубокой тоске и длительным чувствам. Только год спустя мне стало легче дышать. А через два ты стала появляться в газетах. Я словно встретился с добрым другом, которого успел позабыть. Было интересно сравнивать тебя из прошлого, рассеянную и одинокую, и тебя новую, бесстрашную, яркую, сильную. И понимать, насколько на твоем фоне не изменился сам. Чем больше мне приходилось прятаться, тем сильнее я сам загонял себя в изоляцию, тем более пустой становилась жизнь. Пока ты проявляла бесстрашие и росла, сталкиваясь с трудностями, я тратил все силы, чтобы бежать. Я знал, что однажды силы кончатся и меня нагонят. Было страшно. И страшно, а потому захватывающе, было наблюдать за тобой — когда же и тебя отловят? Годы шли. Ты не затихала, заходила все дальше, и поэтому, кроме ужаса и любопытства, постепенно возникли и другие чувства: надежда и беспомощность, гордость и, наконец, восхищение. И мне впервые захотелось силы — не для того, чтобы убегать чуть подольше, а для того, чтобы кого-то поддержать. И я хочу всегда поддерживать тебя, Мария. Я молчала — не знала, что ответить. Если бы он признался в любви или сделал предложение, я бы отвергла его. Ни того, ни другого он не совершил, но в эти слова, такие искренние и мягкие, Алексис вложил так много сердца, что не угадать любовь было невозможно. Он смотрел на меня, и в этом теплом, не восхищенном, но нежном взгляде тоже ясно читалось то, о чем он не захотел говорить прямо. Но и я не решилась задать прямой вопрос и получить прямой ответ. Поэтому я схватилась за чашку и отпила, пока Алексис усмехнулся какой-то своей мысли. — Не обязательно выражать свое отношение к моим словам. Давать любой ответ в любое время — твое право, а не обязательство. Мне просто хотелось рассказать это, не навешивая на тебя никаких обязательств. Поэтому давай перейдем к следующей теме? Я с облегчением ответила: — Да. Вторая причина — «Альбертина-Мария»? Атмосфера немного, но резко похолодела. И к лучшему, потому как такого внутреннего жара я не испытывала уже давно — наверное, еще со стыдных школьных эпизодов, где-то там, в совсем другом мире. — А вот уже на этот вопрос я предпочел бы не отвечать. Я была готова к такому ответу и продолжительному спору. — Если это ради того, чтобы держать нас подальше от опасности, то спешу сообщить, что мы уже вовлечены, — я начала с простого. — Да, но если вы узнаете, то будете рисковать чем-то большим, чем жизнью. Обычно перед тем, как казнить, изменников короны пытают. К тому же я заключил магическую клятву с Альбертиной и пообещал, что ни при каких обстоятельствах не расскажу вам правду, пока все не закончится. Черт. Вот поэтому я хотела поговорить с Альбертиной. Зная ее, я ожидала, что столкнусь с магической сделкой. — К слову, Альбертина дала похожую клятву, — будто догадавшись, о чем я думаю, сказал Алексис. Я едва не выругалась. Мне оставалось одно — вытащить по оговоркам правду. И первая из них — измена короне. Как продвижение законопроекта «Альбертины-Марии» связано с изменой короне? Измена короне не вызывала во мне трепета — я ведь не росла здесь, не впитывала эту культуру с молоком матери. Но любой другой житель империи считал госизмену худшим, страшнейшим из всех возможных преступлений, ведь ты не просто пытался сместить династию, нет — ты подрывал безопасность границ, которые держались на магии императорской семьи. Поэтому совершить госизмену — значит покончить с самим собой самым извращенным способом. Обычную казнь под конец экзекуций изменник счел бы благословением. Но как право женщинам усыновлять или признавать своих бастардов могло бы привести к измене короне? Ведь это или прямая попытка убийства императора и его наследника, или попытки лишить их трона, покушение на переворот… Я чувствовала — мне не хватало какой-то мелочи, чтобы догадаться, что происходит. Одной крохотной детальки. — Раз ты не можешь дать прямой ответ, дай подсказку. — Я не заметила, как вцепилась в подлокотники кресла. — А что мне за это будет? — Я не пойду прямо сейчас в отдел жандармерии и не признаюсь в массовом жестоком убийстве. По слегка самодовольному выражению лица Алексиса я поняла, что он ожидал чего-то подобного. — Во-первых, я бы, конечно, не позволил этому случиться, а потому принял некоторые меры. Ты бы не смогла написать признание, к тому же я дал взятку по паре стражников из всех ближайших округов. Во-вторых, этого достаточно. Я так и скажу Альбертине, что ты меня шантажировала. В-третьих, подсказка: нынешнего наследного принца таким, каким он есть, воспитывали не гувернеры, а дядя. И этот дядя очень не хочет, чтобы наследника смещали. Дядя наследного принца, великий герцог Вайрон, главный политический оппонент Альбертины. Информация от Алексиса не стала сюрпризом, тут же расставляющим все по своим местам. На самом деле, этого стоило ожидать: принц вырос, развивая боевые способности, навыки соблазнения женщин и командный голос, очевидно, что страна бы пала, если бы он взял в руки бразды правления. Желание дяди стать королем без короны таким мирным путем в некотором роде умиляла. Но Алексис дал не одну, а целых две подсказки. Сейчас дядя боится, что наследника сместят. Не убьют, а сместят — кто-то из королевского рода придет и заявит права на трон. Ход мыслей ускорился. Сыновья и дочери эрцгерцога на корону не претендовали из-за слабого магического дара, но Вайрон был не единственным близким родственником императора. У него еще оставалась сестра со слабым здоровьем, которую не видели при дворе с тех пор, как отправили замуж в другое королевство… Сердце забилось чаще. — У ее высочества родился незаконный сын, поэтому она не может появляться при дворе… — Да. — Если примут «Законопроект Альбертины-Марии», то она сможет признать его частью императорской семьи… — Да. — И тогда этот сын получит право претендовать на трон. Великий герцог уверен, что его лошадка проиграет, если вдруг такое случится… — Да. И тут — тут я, наконец, смогла назвать Алексиса по имени его рода. — Этот бастард — вы, — закончила я почти шепотом. — Вы — один из принцев. Ваше высочество Алексис Эрвье. — Ах, Мария. Мы же договорились обращаться на «ты». А ты так быстро об этом забыла, — улыбнулся он.