Глава 21

Альбертина Голова шла кругом как-то особенно сильно. Тело редко меня беспокоило. Я в ответ старалась о нем заботиться, как о часах, о платье или документе. Плохо отутюженное и грязное платье создает плохую репутацию в обществе; неправильно настроенные часы мешали следовать плану, а неточно оформленный документ в лучшем случае отнимал бесценное время на правки. Вот и тело, усталое и загнанное, отказывалось эффективно работать. Меня тошнило от запаха бодрящих настоек; ими пропитался весь душный кабинет. Перед глазами плясали строчки из апелляции: что-то там про адрогацию, адопцию, апатрид или атторней, да черт его разберет. Пора было возвращаться домой. Но. Нужно подать в канцелярию жалобу на участившиеся проверки кабинета. Нужно заверить копию вступительной речи. Нужно отнести на одобрение готовый список свидетелей. Список лежал во втором ящике стола — всего две тысячи четыреста тридцать восемь имен с адресами и подписями. При том, что больше половины опрошенных не умели читать. У документа существовала копия, ибо канцелярия, которая полным составом входила в сферу влияния великого герцога Вайрона, любила периодически «терять» важные документы, поступающие из нейтральной фракции. Если я подам документ сегодня, в конце рабочего дня, им придется задержаться хотя бы для того, чтобы составить выписку о том, что документ они у меня получили. А учитывая количество имен, еще и для того, чтобы проверить хотя бы парочку. Так что я могла помочь уважаемым господам разделить со мной безусловную радость сверхурочной неоплачиваемой работы. Я наконец-то поднялась с места, забрала из ящика документы, сменила обувь на прогулочную и накинула пальто. На туфлях от пошивочного цеха Совета опять остались размазанные пятна крови. Чулки испортились. С пошивочным цехом я воевала уже не первый год — господам, которые до этого изготавливали однообразные мужские туфли, приходилось учиться шить обувь женскую, и ученики из них были так себе. Раньше я пыталась объяснить, покупала мягкие удобные лодочки для того, чтобы привести пример. Напрасно только вкладывала усилия. Теперь я молча возвращала изготовителям туфли, не потрудившись оттереть кровь. Забрав собой обувь вместе с документами, я собиралась зайти в кабинет к своему секретарю Денни — но мы столкнулись с ним в дверях. Денни протянул мне письмо. Лицо у него побледнело. — Послание от лорда Гаенина. С недобрым предчувствием я взяла конверт и вскрыла. Прочитав только две первые строчки, смяла — и бросила в ярости прямо под ноги Денни. Гаенин писал: «Многочтимая леди Альбертина! Вынужден доложить, что сегодня утром покинул пределы достославной столицы и едва ли вернусь в ближайшие пять лет…» Он писал еще что-то — наверняка столь же слащавое и неуместное, — но я не стала терять время. — Денни, быстро отправляйся в восьмой округ. Сообщи в стражу, что Гаенин украл у меня документы и скрылся. Денни кивнул и выбежал из кабинета. Я помчалась следом, все еще держа в руках дурацкие туфли. Гаенин нужен был мне завтра, как почва под ногами. Завтра проведут совещание, на котором будут определять порядок будущих чтений. Законопроект «Марии-Альбертины» в этот порядок рискует не войти, потому что «Убежище» скомпрометировано подозрением в убийстве. По правилам, нельзя отменить первое чтение закона, у которого уже состоялось нулевое, но можно заморозить его. Я не сомневалась, что если закон заморозят, то до времени следующих чтений меня уже отстранят, посадят и, возможно, отрубят голову за измену. Великий герцог Вайрон сделает все, чтобы законопроект не прошел, а его старший племянник стал претендентом на престол. Лорд Гаенин же возглавлял группу молодых повес. Глупый, нехаризматичный разгильдяй обладал только одним положительным качеством, которое так притягивало молодежь, — деньгами. Тех, кто льстил Гаенину, лордик осыпал своими милостями, тех, кто посмел ему возражать, навсегда исключал из своего круга, из знаменитых попоек и веселых бесчинств. Поэтому ни один сторонник его клуба не посмел бы проголосовать в пику вожаку. Обратив внимание на порядки внутри очаровательного кружка, я попросила Жанетт разузнать побольше о пьянице. И та выяснила, что Гаенин любит лошадей. Даже слишком сильно любит. Если бы новость попала в газеты, Гаенин бы умер в глазах всего высшего общества, Совета и даже собственных близких, но — он поступил самым подлым и одновременно самым верным способом, какой только мог избрать. Сбежал за сутки, а сообщил о побеге только за считанные часы до совещания. Гаденыш одним этим посланием вогнал меня в такое отчаяние, что я с трудом владела собой и едва понимала, куда и зачем бегу. То есть он не только лишил меня надежды на победу, но и возможности пересобрать план и подумать, что делать дальше. Ход он выбрал настолько умный, что я серьезно подозревала — его придумал вовсе не идиот Гаенин. Раньше никогда не было так тяжело. В самом начале тоже было непросто, но по-другому. Отец в детстве рассказывал мне сказки. Только не про принцесс и рыцарей, а про законотворцев, принцев и императоров, вершащих судьбы целого народа. На что он надеялся, я не знала, хотя и догадывалась. Мама осталась бесплодной после рождения трех дочерей. Отец мог развестись, но из любви, или благородства, или по другой причине не стал этого делать. Но он мечтал о сыне. Хотя нет, наверное, не так. Он мечтал о ребенке, которому он сможет передать все свои знания и умения, свое чувство патриотизма и гордости за страну, то страстное желание привнести свой посильный вклад в ее процветание, которым он горел всю свою жизнь. Этим ребенком — как оказалось частично — стала я. Каково же было мое изумление, когда я поняла, что в Совете не все равны, как это писали авторы умных, но действительно сказочных книжек. Как сильно было мое удивление, когда я столкнулась с реальностью, где в Совет попадают не лучшие из лучших, а те, кому повезло родиться сыном предыдущего советника. После получения мантии советника, я узнала, что здесь существует негласная должность младшего помощника. На советников, не обладавших связями и деньгами, спихивали мелкие поручения, иногда связанные с личной жизнью старших коллег. Так, например, я сидела с новорожденными детьми, подписывала приглашения на свадьбу, протирала пыль в кабинетах, поливала цветы, сортировала документы по датам и алфавиту, арендовала виллу для семейных балов, покупала женам породистых собак, регистрировала породистых собак любовниц на выставках и организовывала похороны породистых собак детей. С кошками приходилось проделывать похожие операции. Немногие задерживались на такой работе. Провинциальные дворяне, которые положили много сил на свое образование, надеялись, что станут законотворцами, что станут служить стране или, что чаще, обретут то влияние, которое нельзя заполучить в провинции. Вместо этого на них спихивали грязную работенку — грязную буквально, потому что иногда приходилось выносить из кабинетов тазы с блевотиной, после чьих-то удачных попоек. Или стирать портки. Или выскабливать из кабинета заплесневелые объедки. И все это — без вознаграждения и без надежды когда-нибудь выкарабкаться с этого дна. И младшие помощники — подавляющее большинство из них — подавали в отставку. Они знали, что с таким опытом их обязательно возьмут на другую работу, и пусть стране они не нужны, но их навыки наверняка пригодятся какому-нибудь ушлому купцу, дворянину, цапающемуя с родственниками за наследство, или магической организации, которая в очередной раз желает оттяпать участок земли у государства или аристократа. Мне же, естественно, никто не мог предложить такой работы. К счастью, потому что тогда я бы согласилась. Я мечтала только об одном, и это одно было близко и недостижимо одновременно. Я чувствовала себя вдвойне омерзительно оттого, что сидела на шее у Марии и ничего полезного не могла привнести в нашу жизнь. Единственное, что мне удавалось сделать, — это выдумать какую-нибудь историю про очередной хороший день на работе, пока часами возвращалась домой на туфлях из пошивочного цеха. Я не сомневалась, что Мария тоже выдумывает свои хорошие истории. А еще она откладывала деньги и покупала старенькие шторы в ее необычном вкусе. Договорилась отдать нам неплохой столик, который ее тогдашняя работодательница хотела выбросить, потому что он вышел из моды. У другой попросила старые тарелки. Она работала на трех работах: мыла полы у одной дамы, писала письма за другую и стирала белье у третьей. Приходила уставшая, но всегда радостная. Мы вместе готовили ужин. Дом оставался старым и затхлым, холодным и по обстановке, честно сказать, не особо уютным. Уютным его делали постоянные, самоотверженные, отчаянные попытки Марии сделать нашу жизнь лучше, чем она была вчера. Итак, я не могла уйти на другую работу, не могла отступить и уволиться. Приняв это, я начала думать, как можно улучшить свое положение. После того, как я задала правильный вопрос, ответ пришел довольно скоро. Те советники, которые не обладали большим богатством, управляли людьми с помощью информации и репутации. Теперь я научилась использовать положение младшей помощницы себе во благо. Никто не ждал от меня подвоха, не подозревал, что услужливая, тихая девочка без фракции, аккуратно выполняющая все поручения, будет шпионить за влиятельным представителем. Но теперь, поливая чьи-то цветы, я заглядывала и в чьи-то важные бумаги. Арендуя поместье для бала, делала все, чтобы узнать, какой это будет бал. Мне не хватало только одного — инструмента, который помог бы мне предать компромат широкой огласке. Поэтому на протяжении нескольких лет я только и занималась тем, что терпеливо собирала информацию. А потом в дом пришла Жанетт. Когда она открыла газету, я наконец-то получила возможность, о которой так долго мечтала. Первый же шантаж дался легко. И следующий, и все последующие. Я начала концентрировать вокруг себя группу влияния. Меня заметили, и я начала получать первые приглашения во фракции. Мне не хотелось присоединяться к герцогу Вайрону, потому что мне не хотелось воевать «за принца». Многолетнее исследование сплетен, слухов, домыслов и общеизвестных фактов показало, что «фракция наследника» и «фракция герцога Вайрона» была, по-сути, двумя головами одной гидры. Формально они противостояли друг другу, чтобы на чтениях, защитах законов и дебатах создавался хоть какой-то формальный шум и хоть какая-то формальная дискуссия. Единственный, кто искренне был заинтересован в шуме, споре, борьбе и конкуренции, — это сам великий герцог, который и создавал это искусственное противостояние. Поэтому во главе «фракции принца» он и поставил своего давнего противника — моего отца. Пожалуй, единственного во всем Совете человека, который все еще искренне верил, что противостояние существует на самом деле, в то время как представители «враждующих» сторон иногда пили эль из одной кружки и спали с одной проституткой. Конечно, я не могла выбрать фракцию отца: этому противостояло все мое нутро. И я неиронично уважала великого герцога. Он посвятил жизнь искусству управления и знал, насколько ценным бывает альтернативное мнение, и зачастую первым же и хвалил человека, который решался с ним поспорить. Отсюда и эта странная прихоть по делению фракций. Но, как оказалось, и у великого герцога Вайрона были пределы терпения. Я знала, я была уверена без всяких доказательств, что убийства, в которых теперь подозревают «Убежище», и недавний поджог устроил он. Можно было бы просто и топорно переубивать нас всех, однако кто сказал, что следом за нами не придут другие обездоленные, но умные и талантливые женщины, что во время его «правления» не появится еще одна «Мария-Альбертина»? Что племянник не найдет еще способов претендовать на трон? Нет, убить он хочет одного только Алексиса, но с его уровнем силы и знаний это уже практически невозможно. А нас он хочет втоптать в грязь. Компрометировать, опозорить и уже затем убить самым мучительным и поучительным образом, каким только возможно. Назвать убийцами, насильницами, угрозой общественному строю. Ни одна женщина не захочет ассоциировать себя с подобными чудовищами. Ни одна женщина не станет нам сострадать и не пойдет по нашим стопам. Но и члены Совета, которых я втянула в шантаж, не захотят после этого ассоциироваться со мной. Не так страшно, если все вокруг узнают, что ты давал крупные взятки чиновникам, принимавшим экзамен, в сравнении с тем, что ты помогал убийце. Поэтому уважаемые господа принялись саботировать прямые указания, публично возражать мне, ускользать от прямых ответов на вопросы, просить помощи и защиты у Советников постарше и сильнее и, разумеется, сбегать. Я чувствовала, что поводки́, которые, как мне казалось, я крепко держу, теперь натянулись и режут мне ладони. Ничего. Я покажу, насколько крепки мои руки. Я ворвалась в кабинет нейтральной фракции. Один бедняга уже снимал мантию, чтобы отправиться домой. Ах, он еще не знает, что домой ему не скоро удастся попасть. — Лорд Гаенин сбежал. Скорее всего, он уже за пределами столицы. Его нужно отыскать и привезти обратно. Любой ценой. Лица моих коллег посуровели. Их оставалось трое, и еще два секретаря приводили стопку документов в символический порядок. Я порадовалась, что секретари еще не ушли. Честно признаться, они мне были нужнее Гаенина. — Декрам, ты отправишь три срочные депеши за город. Коротко — лорд Гаенин предпочитает не женщин, а лошадей. Доказательство — проверьте коня, на котором он прибыл. Три фамилии — Катлан, Дезмонд, Тограш, — это были три его приятеля, которые получали достаточно денег, чтобы принять у себя такого гостя. Я обратилась к другому секретарю: — Эмис, срочное письмо лорду Алексису в Профессорские кварталы. Напиши, что лорд Гаенин пропал. Этого будет достаточно. Остальные не нуждались в моих указаний. Советник, который снимал с себя мантию, заявил, что допросит стражников у ворот — так мы хотя бы узнаем примерное направление, в которых нужно проводить поиски. Остальные его поддержали. Как хорошо, что фракцию я набирала не из тех, кого шантажировала. А из других младших советников, которые так же, как и я, ждали своего часа. Из окна я смотрела, как они разъезжаются по трем сторонам. И все еще держала в руке дурацкие туфли. Черта с два я позволю Гаенину испортить завтрашнее совещание. Черта с два я позволю ему испортить законопроект «Марии-Альбертины». Теперь у меня появилась новая мечта. Она бы не понравилась моему отцу. Потому что я работала не ради страны, не ради славы и чести короны, не ради народа и женщин, которых представляла. Моя мечта стала куда более эгоистичной. Я мечтала о безопасности, мечтала о спокойствии, мечтала о том, что люди перестанут бросать оскорбления в ящик, мечтала о том, что нас перестанут полоскать в газетах, мечтала, чтобы клеветники и грязные рты боялись поднять на нас глаза, я мечтала о том, что больше никому из нас не придется вставать на колени перед тупоумным боровом. Проще говоря, я мечтала о силе. Мечтала о власти. У лорда Вайрона есть лишь один способ лишить меня мечты, когда я за нее уже ухватилась. Это вырвать ее из моих коченеющих рук!

***

Алексис отправил ответное послание: «Понял. Меры приняты». Я и его смяла в комок и выбросила в ближайшую урну. Туфли я отдала первому младшему помощнику, который попался мне по пути. Юноша так скривился, словно я предлагала ему таракана. Нет, этому мальчику предстояло скоро уволиться, ведь ему не хватало двух важных качеств — умения любезничать и притворяться. Я снова забрала список свидетелей и почти полетела в канцелярию, надеясь, что оттуда еще кто-нибудь не успел уйти домой. Получилась бы маленькая, жалкая, но все-таки месть. В нынешней драке я только принимала удары, почти не получая возможности ударить самой. Я нуждалась в маленькой отдушине. В канцелярии меня встретили, дружелюбно улыбаясь. Мы обменялись вежливыми вопросами о здоровье, самочувствии и состоянии дел. Такова традиция Совета — чем злее вы враги, тем милее вы себя ведете друг с другом при встрече. Своеобразный этикет — так ты показываешь окружающим, что умеешь контролировать эмоции и тебя не задеть. Вот и господа из канцелярии не позволили мне любоваться их грустными, уставшими лицами: заверили, что в этот раз точно ничего и никуда не пропадет, быстро оформили письменное заверение и отправили меня восвояси. Я постояла у двери, надеясь, что услышу, как они ругаются, но не услышала ничего. Едва отойдя от канцелярии, я столкнулась в арочном проходе с отцом. Сегодня воистину отвратительный день. Голова моментально разболелась сильнее, хотя батюшка еще не соизволил одарить меня и словом. Я собиралась быстро пройти мимо — правило, по которому с врагами нужно было вести себя как можно вежливее, определенно не касалось родственников. Но отец неожиданно схватил меня за рукав. — Послушай отца, Альбертина, — о, этот строгий тон и это отражение моего испуганного лица в очках. Я заметила, что у почтенного лорда морщин прибавилось, как и седых волос. Но характер остался неизменным. — У меня выдался тяжелый день, советник Онсагер, — холодно ответила я и сбросила его руку. Этот жест увидели трое новоприбывших. И, судя по их составу, искали они не канцелярию. Великий герцог Вайрон, наследный принц и его жена. — Как приятно видеть вас двоих вместе! — заговорил великий герцог Вайрон. Его племянничек нервно переминался с ноги на ногу и избегал на нас смотреть. Принцесса, как обычно, была полностью поглощена любованием своим животом и мужем. — Неужели нас всех ждет семейное воссоединение? — И я рада вас видеть, ваша светлость. — Я поклонилась. Коридор вел только в канцелярию, так что я попала в окружение из четырех врагов. И теперь думала, как выбраться без потерь. — Как ваши дела? Сослаться на срочность дел — в конце рабочего дня? Намекнуть, что из-за пропажи Гаенина, на меня навалилось много работы? Сделать вид, что разболелась? Не то чтобы последнее было абсолютной ложью. — Весьма неплохо, моя дорогая. Очень доволен, что недавно удалось провернуть одну авантюру. Всегда любил приключенческие романы, где любовники с предрассудительными отношениями убегают, чтобы найти свое счастье. Рад, что мне в жизни удалось сделать нечто подобное. Я улыбнулась — намек толще придумать было сложно. Собиралась поздравить и присоединиться к счастью великого герцога, но только начала говорить, как меня перебили, будто бы не заметив. — У нас есть к госпоже Альбертине несколько предложений, — Вайрон выделил «нас», так что в приглашение включили и принцессу тоже, — которые нам хотелось бы обсудить с нею наедине. В моем кабинете. Я насторожилась. Слова эти великий герцог обращал почему-то к моему отцу, а не ко мне. Тот снова ухватился за рукав моей мантии. — Вы правы. У нас проходит семейное воссоединение. Ваш разговор может подождать. — Отец немного вышел вперед. Я не разозлилась только потому, что не понимала, чего он хочет добиться и с чего вдруг решил, что имеет право отклонять приглашение от моего имени. Не переживает же он, что меня убьют прямо в сердце Совета? Еще и при беременной принцессе. — Я принимаю приглашение вашей светлости, — я поклонилась, вырывая мантию из рук отца. — Тогда, с вашего позволения, присоединюсь, — как только мы последовали вдоль по коридору, отец без колебаний направился за нами. Такое навязчивое поведение от опытного Советника, мягко говоря, изумляло. Я бы на его месте вела себя так только в случае, если бы кому-то грозила смерть. Такой откровенной настойчивости, конечно, никак нельзя отказать, но и герцог Вайрон меня удивил: — Боюсь, что это конфиденциально, Советник. Еще успеете помириться, никуда не денется ваша дочурка! — и посмеялся, будто придумал хорошую шутку. Я смотрела на принца, который не умел скрывать чувств. Он явно нервничал — то краснел, то бледнел и потел, как загнанный конь в жаркую погоду. Теперь уже я заволновалась и начала искать предлоги, чтобы уйти. — Прошу прощения, ваша светлость, но я неважно себя чувствую. Думаю, что и наш разговор можно отложить на какое-то время. — Ну что вы, душечка. Это не я хочу поговорить, а его высочество наследный принц. Сами понимаете, он у нас нечастый гость, как и ее высочество. Не волнуйтесь, мы быстро закончим, а дальше можете быть свободны. Я оглянулась. Отец стоял на том же месте, где его остановил герцог Вайрон. Не оставалось сомнений, что как только мы скроемся за поворотом, он последует за нами — такой пристальный, неотрывный и страшный был у него взгляд. Такой взгляд, будто он последует за нами по коридорам, встанет у кабинета великого герцога и начнет совершенно бесстыдно, недостойно лорда, и Советника, и почтенного отца семейства, подслушивать. Стало отчего-то спокойнее. Принцесса шла впереди. Супруг, который должен ее поддерживать, сунул руки в карманы, словно двоечник-гимназист, и шел чуть поодаль, по левую руку. Герцог Вайрон пристроился справа: щебетал что-то про завтрашнее совещание, погоду, подходящую для долгих вдумчивых прогулок, и про новую моду у молодых людей заказывать фраки с высокой талией. Я почти не слушала. Это щебетание и не предназначалось для того, чтобы его слушали. Оно служило отвлекающим, успокаивающим маневром, чтобы до меня не дошло, что меня вели под конвоем двух сильных магов. Очевидно, герцог Вайрон хотел побеседовать со мной непременно сегодня. Тут я поняла, что любые мои отговорки будут отвергнуты; и нужно либо притвориться, что упала в обморок, либо все-таки идти разговаривать, потому что любое возражение немедленно и нагло отобьют. В нарочитые обмороки я не падала с тех пор, как ушла из семьи. Такие уловки остались где-то там, в другой жизни. В ней сестры, отправляя меня на отбор, наставляли надевать яркие платья, чуть что, напоминать о своих талантах, улыбаться, притворяться, что дурно, что холодно, что не голодна. Это была хорошая школа, именно она научила меня лебезить и притворяться. Многие мужчины не проходят таких уроков, поэтому и не задерживаются в совете. Но падать в обмороки у меня так и не получалось — я оседала как-то деревянно, с очевидной искусственностью, так что не все благородные лорды с первого раза понимали, что меня нужно ловить. А падать искренне я не умела тем более, потому как никогда не верилось, что меня поймают. Мы добрались до кабинета. Принц любезно отворил мне дверь, и я вошла в маленькую комнатушку, которую в совете использовали для коротких переговоров, чаще — сплетен. Здесь хватало места только для парты, какую можно встретить в благотворительной школе для бедняков, стула и кресла. Мебель находилась тут только ради того, чтобы занимать какое-то место, и дать понять уборщикам, горничным и поломойкам, что эта комната — неподходящее место для их утвари. Но кое-чем это помещение все-таки отличалось от обыкновенных, ибо напротив входа была еще одна дверь. Рядом с ней я и остановилась и почти сразу осознала ошибку. Герцог Вайрон и принц буквально загнали меня в угол. Я вцепилась в край парты, будто надеялась использовать ее вместо щита. — Ваше высочество, при всем уважении, — герцог Вайрон обратился к принцессе, — этот разговор вас утомит и не принесет никакой пользы. Возможно, вы все-таки желаете перейти в комнату ожидания для королевских особ? — Я уже сказала, что не хочу оставлять мужа наедине с… нею. Я приподняла брови, но промолчала, выразительно глядя на герцога Вайрона. — Ваше высочество, Альбертина Онсагер — уважаемый советник, нельзя к ней обращаться в таком тоне, — он будто увещевал неразумное дитя. Как стыдно. — А еще она — бывшая невеста моего мужа! Мало ли что она захочет натворить вместе со своей подружкой! Хочу присутствовать, я все сказала. — Дядя, — наконец-то заговорил принц, — не нужно спорить с женой. У нас истинный брак. Мы друг другу обещали быть вместе — в горе и в радости. Я едва не скривилась от неуместной демонстрации чувств. Принцесса подпорхнула к принцу и поцеловала его в щеку, и после этого великому герцогу оставалось только сдаться. Когда состав присутствующих наконец-то определился, я поняла, что теперь возьмуться за меня. — Госпожа Онсагер, не буду терзать вас долгими прелюдиями и скажу прямо — нужно, чтобы вы прекратили свои попытки продвинуть закон. Таково требование королевской семьи. Конечно, против. Я не сомневалась, что императору уже доложили о бастарде его сестры. Если закон Марии-Альбертины вступит в силу, его негодный наследничек получит соперника, которого он и не мог вообразить в самых страшных сценариях. Его путь к трону был устлан розами, и мальчик не привык сражаться. Дядя тоже вложил немало сил в пестование племянничка: он устраивал самые веселые охоты, давал самые пышные балы, приводил красивейших и умнейших женщин, лишь бы наследного принца не соблазнили учебники и тренировочный плац. По слухам, из своего кармана обеспечивал взятки преподавателям, которые за новые библиотеки и лаборатории, так уж и быть, согласились считать принца первым во всем. Про принцессу и думать нечего, скорее всего, ее даже не посвятили в суть и глубину серьезности конфликта. Алексис им всем вставал поперек горла. Может, я бы и отступила, если бы речь шла только о законе. Подготовилась, пересобрала стратегию и через пару лет попробовала бы снова. Но император приближался к закату жизни, преемник воссядет на трон вот-вот. Борьба наследников — это одно дело, но попытка свергнуть и оспорить право уже действующего императора — гораздо более опасное и трудное. И если сейчас так тяжело, что же будет дальше? Поэтому, вместо того, чтобы благоразумно согласится, я вступила в борьбу: — Всей королевской семьи? Отказывать прямо было нельзя — не в присутствии наследника. Но уклоняться, не давать прямых обещаний, запутывать и отвечать вопросом на вопрос — вполне. И, конечно, мы оба знали ответ на этот вопрос. Нет, не всей, ибо старшей принцессе, сестре великого герцога и императора не терпелось покинуть свое печальное заключение. Герцог Вайрон улыбнулся, разгадав ответ за вопросом. — Я понимаю, как вам сейчас непросто, леди Альбертина. Ваш дом сгорел, вас обвиняют в преступлении, которое повергло в ужас весь высший свет. Откажитесь от вашей затеи, и вам станет проще справляться с трудностями. Возможно, станет даже проще, чем прежде. Завуалированное предложение взятки. Нет, такие войны не заканчиваются просто. Великий герцог нацелился на нас, и уже ни за что не упустит, ибо он никогда не оставлял угроз под боком. Возможно, меня ждала бы временная передышка, заморозка конфликта, но никак не мирный договор. Я ответила: — Неприятности «Убежища» вызваны только тем, что народ действует раньше правосудия. Но последнее на нашей стороне, ибо никто из нас не убийца. Поэтому не переживайте за меня. Трудности мои не так велики, и, подозреваю, скоротечны. Если это все, что вы хотели мне передать, то я с вашего разрешения, откланяюсь. — Подождите, не торопитесь. У меня есть последнее предложение, — я снова вцепилась в край стола. Все это время я держалась за него так крепко, что заболели пальцы. — Вы хотите продвижения по карьере и успешную защиту такого сложного проекта в копилку к своей репутации. Присоединяйтесь в мою фракцию. Мне уже делали подобное предложение. И когда-то я выбирала — между фракцией отца и фракцией герцога Вайрона. Я не могла войти во фракцию отца, по понятным причинам. Но и во фракцию герцога Вайрона, при всем моем уважении, тоже не захотелось идти. Умеренный гуманист — до разумных по меркам королевской семьи пределов — в молодости великий реформатор, эрудит, самый крупный благотворитель всей империи. Предел, до которого я могла дорасти рядом с ним — это старшая помощница в каком-то из многочисленных отделений. Никто не станет смещать лучшего друга с должности правой руки и вице-руководителя, чтобы поставить на его место девчонку-выскочку. Но даже позиция правой руки меня не устраивала. В отместку за унижения, которые я хлебнула, будучи младшей помощницей, я хотела взобраться как можно выше. И я взобралась на самый верх — туда, где и самому великому герцогу приходится меня о чем-то просить. Смешно даже предлагать кому-то вроде меня из руководителя стать подчиненным. — При всей моей признательности за такое предложение, я не в силах оставить своих прежних союзников, чтобы перейти к вам. Вот и все. Я отцепила руку от парты, предполагая, что разговор закончен. Великий герцог Вайрон тяжело вздохнул. — Ничего не поделаешь. Ваше высочество. Я не поняла, что произошло. Вот я стояла у стола и собиралась уйти, как меня на миг ослепило вспышкой. Затем я отлетела назад — с такой силой, что проломила дверь, и мелкие щепки впились в руки и спину. Я пыталась вдохнуть, но ничего не получалось. Принцесса визжала. Только этот звук заставлял меня держаться. — Ты ее убил? Нет?! Еще раз, быстро! — Голос герцога Вайрона доносился будто бы издалека. Я подняла руку — оказывается, я лежала — и ощупала грудь. Платье разорвалось и пальцы встретились с кожей, точнее, с ошметками, измазанными в крови. Боли не чувствовалось. Страха тоже. Я услышала, как хрустят под ботинками щепы. Мне хватило осознания, чтобы понять — я скоро умру, но не хватило, чтобы испугаться, или подумать о незавершенных делах, или прошлом, или об адрогациях, адопциях, апатридах, атторнях и бесчисленном множестве аппеляций, на которые я променяла лучше годы. Осталось только одно желание — вернуться домой, под вышитый полог с девизом. Но тут принцесса снова завизжала. Визг приблизился и через пару секунд я почувствовала, как крепко меня прижимают к своей груди. Так крепко только мать прижимает дитя к себе, так сестра обнимается с сестрой напоследок, так женщина вступается за другую женщину. Стало больно. И стало страшно. Так больно, и так страшно, что сознание в тот же миг померкло.