Глава 22

Алексис Завтра. Мария вернется завтра. Я обещал себе это каждый день, но сегодня предчувствие и ожидание достигло предела. В прежние времена люди верили, что сильные маги способны предсказывать будущее, и колдуны не пытались развеять заблуждение. Теперь я будто бы понял, почему. Предощущение «завтра» переполняло меня, оно будто обрело собственную жизнь, как недоступные для контроля биение сердца и течение магии. Я позвал Феликс, чтобы разделить с ней трапезу. Отчасти потому, что давно ее не видел, отчасти из желания отвлечься. Девушка окунула в напиток палец и начала чертить схему прямо на столе, рассказывая, каких деталей не хватало для завершения ее новой машины. Повозка, по задумке, не нуждалась в лошадях и работала на магии. Самое сложное — двигатель — она уже завершила, но столкнулась с проблемой в системе управления. Тесты показали, что машина плохо тормозит и совсем не едет назад, что на практике приводит к травмам извозчика. Феликс рассказывала мне это все не столько из желания поделиться, сколько из надежды, что я дам совет или она сама придет к решению, пока рассказывает. Однако сосредоточится на ее словах, к моему стыду, не получалось. Я еще был полон встречей с Марией, и мог думать только о том, что завтра увижу ее снова. Феликс тоже вошла в поток сродни творению сложной магии и не замечала, что я почти ее не слышу. Идиллия длилась недолго. Спустя минут пятнадцать после того, как мы сели за чай, пришел посыльный со срочным письмом от Альбертины. «Лорд Гаенин пропал». Я помнил, что на завтрашнем совещании он играл одну из ключевых ролей, и мы никак не могли его упустить. Я вскочил с места, пробормотал путанные извинения и побежал в кабинет Альбертины. Несмотря на бардак, она хранила документы с дотошной аккуратностью. Поэтому бумаги Гаенина я нашарил быстро. Там было все, что нужно для его дискредитации: начиная с опросов конюхов и служанок, заканчивая чеками и доверенными записками из заведений, которые не отличались доброй репутацией и которые он часто посещал. Чеки в борделях отличались гремучим бесстыдством: на них подробно расписывалось, какую услугу заказывает клиент. Гаенин их не сохранял, разумеется. Это Жанетт попросила хозяйку заведения сделать копию под благовидным предлогом. Еще одним безусловным преимуществом чеков служило то, что Гаенин к ним прикасался. Я схватил все чеки, которые нашел, и помчался в свой кабинет. Там залез в сейф и извлек карту, существование которой стоило бы мне головы, а заодно — было бы прямым доказательством того, что я принадлежу королевской крови. Только император — в том числе и не его наследник — имел право обладать такой картой. Хотя на курсах о ней рассказывали спокойно, потому как никакому обычному магу не хватило бы резерва создать ее. Королевская кровь и магия — совсем иное дело. Она укреплялась тысячелетиями селективного отбора, и даже грязная примесь в моих жилах не повредила ее содержимому. Я решился сделать карту только потому, что наемники матери достанут меня и после учебы. Оказался прав. Матушка не перестала угрожать моей жизни, но карту я все равно так и не достал. Не потребовалась. Поэтому сейчас мне предстояло воспользоваться ею всего лишь во второй раз. Я положил чеки на столицу и закрыл глаза. Заклинаний произносить не требовалось, ибо каждая нить и каждая капля краски пропиталась магией насквозь, источала весь мой резерв. И карта показала мне — свежий ветер на протоптанной тропе, запахи леса, пение птиц, безмятежного мужчину верхом на лошади, пыль, поднимаемую копытами. Я видел то, что происходило прямо сейчас. Гаенин путешествовал один, без слуг, надев смешную шапочку, высокие сапоги, которые наверняка до кровавых мозолей натирали ноги, и в перерывах между тем, как отбивался от комаров, притворялся довольным всем мирным путешественником. Но карта мне показала не только это. Я узнал, из каких столичных ворот он вышел, на каких дорогах куда сворачивал. Он пошел вдаль от своих друзей и направлялся в какую-то совсем уж глухую деревню. Очевидно, что кто-то ему помог отыскать лучший путь, чтобы скрыться. Я убрал чеки с карты, свернул ее и положил на место. Сел там, где был, чтобы обдумать. Гаенин ушел уже слишком далеко. Если мчаться весь остаток дня и всю ночь, его возможно нагнать, но не вернуть к завтрашнему дню. Следовало отправить кого-то порталами, и мне оставалось только решить — кого и куда. Явно не одного человека, ибо один человек не заставит лорда Гаенина подчиняться. На душе стало тяжело. Порталы были опасны. Очень опасны. Существовали стандартные порталические расчеты, которыми пользовались в основном королевские особы. И везде портальные места отмечались особым образом. Эти зоны запрещалось перестраивать, посещать, заставлять предметами. Иначе в человеке, который решит переместиться, окажется много интересных примесей. Я знал двух порталистов. Один точно согласился бы, но мог ошибиться с расчетами. Второй допускал меньше ошибок, но запрашивал за частный портал такую цену, что я со своими доходами рисковал влезть в большие долги. Решил написать обоим — предложил свои услуги и доступную оплату — чтобы на всякий случай уточнить, не откликнется ли второй. Затем чиркнул пару строк Альбертине, чтобы та не беспокоилась, и пошел просить слуг о помощи. Привратники обладали небольшими знаниями в области боевой магии. Я спросил их, но оба отказались, ибо не желали иметь никакой вражды ни с одним из аристократов. Я их понимал. Никто не гарантировал, что они проработают у меня всю жизнь, а их услуги себе позволить мог либо талантливый маг, либо столичный аристократ. Оставались только стражники. На их зарплату нельзя прокормить семью, поэтому они часто подрабатывали. Берутся практически за что угодно: за охрану борделя или торгового груза в отпуск, за частное сопровождение средненькой по важности персоны и за вот такие нападения. Я узнал об этом, когда получил свой самый первый заказ сразу после защиты диплома. Купец вез дорогой товар новым маршрутом и не хотел попасться на сюрпризы. Я накрывал весь корабль щитом, а стражники нужны были на подхвате, если я не справлюсь. Я, конечно, справился, отчего и стражникам, и мне стало совсем скучно. Развлекали друг друга как умели — разговорами. Стражник болтал про жену, дочку, про веселую вдовушку по соседству и свою собачью работу, за которую платили сущие крохи. Делать было нечего — я слушал, еще не зная, что в будущем это знание может оказаться полезным. Я отправил посыльного к тому стражнику и попросил привлечь еще минимум двух человек. Если бы и они отказались, мне не у кого было просить о помощи. Дождался письма от порталистов. Первый, как я и ожидал, помочь согласился. Он бы еще и доплатил за возможность провести эксперимент над настоящим, живым человеком. Второй, ожидаемо, отказался с пометкой «слишком дешево». Я мог успокаивать себя только тем, что сделал для своих будущих исполнителей все, что мог. Оставалось только ждать. В холл спустилась Феликс. Она вопросительно взглянула на меня. Знала, что я ничего не отвечу, поэтому и не спрашивала, но будто вместе со мной разделила это предгрозовое ожидание какой-то новой неприятности. Последние дни выпивали из всех нас соки, и я сам себе предсказал, что обеденная чашка чая будет последним, что я сегодня проглочу. Допредсказывался. Я не успел получить ответа от стражников. В воротах закричали так громко, что мы услышали в запертом холле. Я выбежал, Феликс помчалась за мной. Как только мы увидели, что происходит, то оба замерли. Двое человек вели окровавленную Альбертину, повисшую на руках. Платье было разорвано, грудь прикрывали чужой мантией, но я все равно видел, как с лоскутов на землю капает кровь. Ее сопровождение выглядело не лучше. Старик, почти седой, с остекленевшими от ужаса и натуги глазами. И беременная принцесса, которая тяжело дышала. Ее юбки пропитались околоплодными водами. Ее высочество рожала и, насколько я помню новости, — прежде срока. Я держал в доме целителя, но только одного. Если дитя принцессы или она сама умрет в родах, нам выдвинут обвинение в измене. Если умрет Альбертина — о, об этом даже подумать было страшно, — то я потерял бы самого главного своего союзника, а Мария больше никогда не взглянула бы мне в глаза. Долго думать, однако, было нельзя. На шум сбежались другие слуги. Как и я, те растерянно замерли. Пришлось рявкнуть, чтобы развеять общее оцепенение: — Идите за лекарем! Спрашивайте помощи у соседей. Быстро! Я заплачу, только живее! Я поднял Альбертину заклинанием и вместе с ней побежал обратно в дом. Принцессу подхватили под руки приватники, и они медленно зашагали в особняк. Я знал, что мне на самом деле следовало выбрать. В медицине я разбирался плохо, хуже, чем любой другой мой сокурсник, но сумел бы подлатать раны. А вот что делать с родами, не представлял совсем. Поэтому я крикнул, чтобы принцессу повели в кабинет домашнего врача, а сам взялся за Альбертину. Поэтому я доволок Альбертину до ближайшего дивана, как можно мягче отпустил. За мной коршуном наблюдал один из советников, но мне все равно пришлось снять мантию, прикрывавшую грудь. Я не видел ни белизны кожи, ни привлекательных изгибов — видел только раздробленную грудь, разорванную кожу, обломки костей. Видел, что она умирает. Если бы ее не поддерживала магия, она бы уже погибла. Если бы целились в живот или голову — тоже. Направил волну диагностического заклинания. Оно показало, что часть ребер и грудины обратились в крошево, вены разорваны — но большую часть из них успели срастить неловкими чарами. Их особенность, специфический «вкус», подсказывали, что постаралась принцесса, хотя сотворение заклинаний было опасно для будущей матери и ее плода. И все же крови Альбертина потеряла уже слишком много — так много, что требовалось восполнить. Но я не умел, не умел! Помнил только заклинание-тест на тип крови, но никак не на обмен, не на восполнение. Из оставшихся открытых ран толчками выплескивалась кровь, и я с паникой осознал, что теряю время на раздумья. Надо хотя бы залечить раны, с этим уж справлюсь, это я умею. В голове колокольным звоном отозвалась боль, ибо я не до конца оправился от взрыва. Однако, поняв, что делать, я сосредоточился. Тоже результат жестокой дрессуры модификаторов: способность во время сотворения магии отключаться и от внешнего мира, и от себя самого. Формула вспомнилась легко, простая и изящная, как и любой заклинательский шедевр; осталось только дополнить ее векторами, объемами и распределениями. Вектор определял то, какие вены и капилляры объединит заклинание; объем — какой толщины будет спайка сосуда. Распределение — будет ли ровной эта спайка по всей длине или прерывистой. Можно было обойтись и без таких тонкостей, как и поступила наследная принцесса. Тогда заклинание получается неряшливым — иногда опасным для пациента, — но подходящим для временной меры. Пришлось заменять его своим, усовершенствованным, пользуясь подсказками из диагностирующего заклинания. Срастив аккуратно сосуд за сосудом, принялся за ребра. И только тогда встретил конфликтное заклинание — на кости Альбертины уже наложили безупречного качества «корсет». Кожу тоже подлечили, гораздо лучше, чем справился бы я. Возможно, Альбертине повезет, и останется только ровная, почти незаметная сеточка шрамов, которая не помешает ей носить декольте. И главное — восстановили кровообращение. Она выживет. Убедившись, что опасность миновала, я пришел в себя. У дивана стояли несколько докторов. Все потные, бледные и дрожащие. Часто группа чар, связанных с кровью, требовала отдачи жизненной энергии. Поэтому в целители шли редко, стоили они дорого, а модификаторы, специализирующиеся на медицине, появлялись раз в десятилетия. Поодаль за нами наблюдал седеющий советник. Его глаза блестели влажным стариковским блеском, от которого всегда казалось, будто пожилые люди вот-вот заплачут. Только сейчас мне довелось хорошенько разглядеть его: высокий, выше большинства мужчин в этой комнате, в дорогом неброском костюме и с каким-то застывшим, ледяным выражением лица. Почтенный возраст отразился только на седине, но почти не смял лицо, шею и руки морщинами. — Вы кто? — вопросил я хриплым голосом. — Отец этой девочки. — Он кивнул на диван. Я впервые слышал, как Альбертину назвали девочкой. Должно быть, и правда этот человек видел ее некогда маленькой, хрупкой и уязвимой. Я поверил ему, но настороженности от этого не убавилось, ибо кому как ни мне знать, насколько родители иногда жестоки. Да и Альбертина никогда не заговаривала о нем. Поэтому мне следовало позаботиться о ее охране. Я отправил служанку бегом за привратником, а сам помчался в кабинет целителя. Подготовка к родам уже завершилась. Помощница лекаря вытирала принцессе лицо мокрой тряпкой, а сам целитель расслабленно сидел в кресле, поглядывая на часы. Вокруг стояли тазы с водой, подложка с сияющими в ярком свете медицинских огней инструментами, похожими на пыточные, над пациенткой нависал оттиск диагностического заклинания. Принцесса лежала на кушетке посреди комнаты, словно распятая. Цепляясь за простыни, она мучительно и беззвучно кривила лицо. Светлые волосы потемнели и слиплись на лбу, на котором отчетливо проступали вены. Я застыл, хотя хотелось сбежать. Но едва тело принцессы расслабилось, она попросила, будто сразу почувствовала мое присутствие. — Останьтесь. Пожалуйста. Было много причин отказать ей в просьбе. Во-первых, слишком интимно — на моем месте должен находиться беспокойный муж. Во-вторых, принцесса мне никогда не нравилась, никогда — я помнил ее воспитательные речи еще со времен учебы, а уж последний эпизод у «Убежища» окончательно похоронили любые зачатки симпатии. В-третьих, я разрезанной груди Альбертины испугался не так сильно, как ее измученного, изломанного тела. Но она тоже была напугана. Я видел страх, запечатлевшийся в изломе губ, в бледности лица, в расширенных, ищущих глазах. Она бы не сказала о том, что боится — конечно, нет, в ее волшебном, сказочном мире, где гордость что-то значила, никогда бы не сказала. И все же разве мог я оставить ее одну? Нет, наверное, нет. Еще колеблясь, я подошел к ее постели. Принцесса тут же схватила меня за запястье и крепко сжала, пока я забирал у помощницы лекаря мокрую тряпочку. Я не смотрел на нижнюю половину ее тела, и принцесса тоже решила не смотреть туда — и правда, слишком напугана. И отчего-то вспомнилась мать, ее извечная холодность, ее опосредованная жестокость. В каком ужасе пребывала она, исторгавшая из своего чрева не долгожданное дитя, но плод насилия? Впервые так отчетливо и явно помимо злобы я ощутил жалость к родительнице: не той саркастичной и сухой старухе, какой она стала теперь, но к молодой и напуганной девушке, которая собиралась замуж, а попала в кошмар. — Расскажите что-нибудь, — снова подала голос принцесса, — что угодно. И я послушно заговорил. Собирал всякую чепуху — про студенческие годы, про первых заказчиков, которые все, как один, пытались ободрать молодого, неопытного модификатора, как нашел этот дом, почти случайно забредя на аукцион — тогда впервые я осознал, насколько стал богат. Эти истории я собирал для совсем другой женщины, не наследной принцессе я хотел о том поведать, но утешал себя тем, что роженица не столько слушает, сколько слышит спокойный голос, как слышала бы шум прибоя или треск пламени. Периоды между схватками становились все короче, схватки — все продолжительнее, в спазмах она стискивала запястье до боли крепко, так, что на коже остались бы синяки, но я не решился вырывать руку. В периодах между спазмами принцесса глядела с отчаянием животного, попавшего в силки, и тихо, сквозь зубы скулила, будто просила избавить ее от мук. Глаза в сетке капилляров, окруженные алыми ореолами, умоляли о том же. Но я ничем не мог помочь, кроме как продолжать рассказ, от которого отваливалась челюсть и почти отсох язык. Доктор встал, поднимая выше больничную рубашку, набрякшую уже не только от околоплодных вод, но и от крови. Ее выгнуло в последней схватке. Меня поразило, что принцесса не кричала — всегда думал, что роженицы кричат, — а только загнанно, поверхностно дышала, будто боль не давала ей вдохнуть. — Тужьтесь, тужьтесь, — со спокойным повелением уже не в первый раз говорил лекарь. Я протер ей лицо свободной рукой — другую уже почти не чувствовал. — Вы молодец, — я испытывал почти физическую потребность похвалить ее — в пику такому равнодушному тону домашнего врача. — Вы хорошо справляетесь. — Вижу головку, — сообщил целитель. Освободив руку, я ободряюще похлопал принцессу по тыльной стороне руки. Она застыла, недвижимая, будто сломленная: только дыхание выдавало в ней жизнь. — Еще чуть-чуть осталось потерпеть. Тужьтесь-тужьтесь! Все закончилось как-то вдруг: ребенок закричал и капканья хватка на запястье ослабла. Голова болела и кружилась, во рту пересохло и от долгого говорения язык онемел. Хотелось прямо здесь сползти на пол, но не хватало еще лекарю и меня обслуживать в довесок. Он тем временем отрезал пуповину и зашил ее парой пассов. Я зря взглянул на ребенка: тот напоминал маленького синюшного червя в слизи и складках жира. Но принцесса улыбалась — ослабшей, полуживой от усталости улыбкой. Несмотря на часы страданий, она потянулась к вопящему новорожденному почти сразу, и лекарь охотно вручил ей младенца, посоветовав приложить к груди. Больше мне делать здесь было нечего: на нетвердых ногах я проковылял к выходу из кабинета. — Спасибо, — прошептала принцесса вслед. Нет, это мне следовало благодарить. Она не побоялась спасти Альбертину, подвергнув опасности и себя, и еще нерожденное, но такое желанное дитя. И пусть она все еще мне не нравилась, но переоценить то, что принцесса сделала для всех нас, было невозможно. Я молча поклонился ей, гадая, чем же отплатить ей за такое благодеяние? Например, оставить в живых ее мужа?