Глава 23

Чтобы стать модификатором, нужно на протяжении двух лет каждую неделю сдавать экзамен. Если ты заболел и решил отдохнуть — ты провалился. Если тебя увлекло зрелище цветущих весенних садов и ты решил погулять — ты провалился. Сама учебная программа тоже не давала толком вздохнуть. В нас буквально вталкивали знания из всех существующих магических дисциплин, кроме порталистики: целительство, монстрология, боевая магия, защитная магия, артефакторика, зелья и связанные с ними ботаника, некромантия, ментальная магия, магия элементов. Я мог бы припомнить еще столько же, а еще эти общие дисциплины делились на поддисциплины. И все же модификаторы оставались людьми со своими слабыми и сильными сторонами. Если у студента-модификатора не получалось достичь высоких баллов по какой-то из дисциплин, преподаватели на это частенько закрывали глаза. На моей памяти, такие слабости бывали у всех. Я, например, отставал по медицине. У моего сокурсника Гаррета, который вместе со мной добрался до выпускных экзаменов, была так называемая «тяжелая рука», из-за которой он заваливал зелья и ботанику. Еще один маг, получивший диплом вместе со мной, отставал в относительно легкой и увлекательной монстрологии, по которой проблемы бывали у одного студента на целый век. Но несовершенства компенсировались сильными сторонами. Студент, слабый в монстрогии, идеально и очень быстро рассчитывал любую магическую формулу. Гаррет был гением в артефакторике и некромантии. А я — специализировался на защите. Благородные лорды не любили этот вид магии за ее мнимую трусость, так что щиты никто не совершенствовал. Физические хорошо отражали удары — как и любые предметы, так что в лесной или гористой местности их не использовали. Магический ограждал от заклятий, но не от удушения и не от брошенного в порыве злости кинжала. А еще не пропускал заклинания мага, которого защищал. К диплому я — нескромно — создал шедевр. У меня получилось объединить физический и магический щиты с помощью ментальной магии. Моя защита легко пропускала все то, что не несло в себе вреда — предметы обстановки, близких людей, безобидных животных. Если что-то, что хотело преодолеть безопасную зону, обладало злым намерением, то щит препятствовал этому «чему-то». А поковырявшись в формулах, я понял, как укреплять отдельные куски щита. Королевские маги и наемные убийцы, студенты-боевики и солдаты целились в разные точки тела. Конечно, благородные дуэлянты устраняли соперников ударом в грудь, ибо считалось крайне сложным пробить кости и добраться до сердца. В настоящих убийствах, убийствах без объявления войны и дуэли, так не делали. Однако когда создавал защиту для себя, я учел возможность и такого нападения. Заклинание, которое защищало меня, я уверен, было самое лучшее на континенте, и его я никому не перепродавал. И оно же защищало Марию и Альбертину. Я знал — только шесть человек на континенте могли бы пробить мой щит. И только двое — причинить вред носителю щита. Это император. И наследный принц. И щиты не справлялись уже дважды с тех пор, как я вошел в «Убежище». А поскольку Альбертину привела наследная принцесса, нетрудно догадаться, кто виноват. Но как он мог?! Я видел его издалека — эдакий образчик надутой мужественности. Весь в папашу, в моего дядю, который всю жизнь отдал тому, чтобы воплощать собой величие. В газетах только и делали что облизывали принца с ног до головы, восхваляя от мельчайшей добродетели до формы царственных ушей. Как он мог?! Я знал Альбертину — она никогда не провоцировала противников, никогда не позволяла себе прямых оскорблений. Она проявляла крайнюю осторожность, особенно на фоне участившихся нападок на «Убежище» и скорых чтений. Она бы не осмелилась перечить его высочеству. А если бы и перечила — неужели нужно было ее убить? А ведь принц хотел именно убить — жестоко и быстро, как дуэльного врага. Я сбегал со второго этажа к выходу, сомневаясь. Хотелось всего и сразу: рассказать Марии о том, что случилось; попросить у ехидны немедленно выпустить изобличающую статью; спросить наследную принцессу о том, что случилось. Следовало подумать и о том, кто заменит Альбертину на чтениях — это мог быть любой человек из нейтральной фракции. А могла быть и Мария, если взять на себя смелость туда ее отправить. Мимо проходящие слуги несли наследной принцессе еду, напитки, маленькую купель и уйму недавно купленной детской одежды. Нет, нельзя идти к ее высочеству в таком состоянии, когда магия изливается, как вино из лопнувшей бочки. Я так долго учился удерживать ее под контролем, но уже дважды за короткое время потерял над ней власть. Я остановился, почувствовав, как горят ноги, и попытался выдохнуть. Нет, но как он мог?! В то время когда я был заучкой среди заучек, наследный принц блистал. Ярче, чем теперь. Лучший на потоке боевиков; дамский угодник с бессчетным количеством красавиц-невест; талантливый во всем, за что бы ни взялся, отважный, подчеркнуто принципиальный, наш будущий правитель. Многие восхищались и завидовали ему. Я считал, что всю жизнь проведу непризнанным никем из кровных родственников, поэтому и завидовал, и восхищался сильнее прочих. Я был тенью, отбрасываемой братом. Прекрасный оратор и заика. Физически крепкий, пышущий здоровьем и израненный, измученный ядами и болезнями. Законный сын любящих родителей и бастард насильника и его жертвы. Время сгладило, умерило пафос моих переживаний, да и я изменился: сперва избавился от заиканий, а затем работа, деньги и путешествия поправили здоровье. История Марии заставила иначе взглянуть на всеобщего любимца, и все же — все же, где-то глубоко в душе оставались отзвуки этого уважения и этой зависти, которые испытывала двадцатилетняя моя версия. Этот, двадцатилетний, Алексис сейчас и спрашивал, недоуменно, гневно и растерянно — как он мог? — Хозяин. Хозяин! Я обернулся. Лицо слуги не предвещало мне никаких добрых новостей. — Что? — На улице… Наследный принц хочет поговорить с женой. Он стоит у ворот. Я невольно посмотрел наверх, туда, где в гостевой спальне поселилась принцесса. С родов прошло не больше десяти часов. Слишком мало, чтобы восстановиться и быть готовой для серьезных разговоров. Слишком поздно для мужчины, который обеспокоен преждевременными родами своей жены. — Не сообщайте ей. Я выйду сам. В случае если у принца получится прорваться в поместье, отведите ее через черный ход к Марии. «Убежище» не откажется принять ее. Посмотрел перед выходом в зеркало. Синюшное лицо, растрепанные волосы, смятый костюм. Я подремал не больше двух часов в своем кабинете, не сменяя костюма. Больше спать не получилось: беспокоило то зрелище родов, то Гаенин, то Альбертина, то Совет, то Мария, то сын Эльзы, то боль в голове из-за не до конца зажившей травмы, то — совсем неожиданное — неоконченное изобретение Феликс. Еще я даже примерно не представлял, сколько счетов наделал за одни стремительно пролетевшие сутки. Я мог бы привести эти мысли, структурировать, прийти к выводу и успокоится, но уже слишком устал для тщательных обдумываний. Случился парадокс — я не мог хорошо отдохнуть из-за хаоса в мыслительных процессах и не мог привести их в порядок, потому что слишком устал. Так я и лежал, перемежая забытье с немым созерцанием потолка. Поправил жилет, пригладил, насколько возможно, волосы, и пошел — что ж, его высочество сам виноват, что явился без приглашения. Скатился по ступенькам, невежливо сунув руки в карманы, чтобы вцепиться пальцами в носовой платок: со стороны смотрелось развязно, но я испытывал физическую потребность что-нибудь порвать или испортить. Еще издали я увидел, как принц пытается пробиться через щиты силой. Бесполезно. На человека невозможно было повесить больше двух щитов, иначе придется носить с собой отдельную телегу для кристаллов с заклинаниями. Для защиты дома не существовало таких препятствий, так что кристаллы с моими заклинаниями усеивали каждый пятак огромного поместья. К тому же его высочество и без того растратил большую долю резерва, пытаясь покончить с Альбериной. Платок затрещал в кармане. Когда я подошел к самой границе защиты, принц не прекратил попытки пробить заклинание. Почему его не беспокоила моя безопасность — очевидно, но рядом стояли слуги и привратники, часть из которых не спаслась бы, если бы его заклинание достигло цели. Однажды разочаровавшись, я теперь острее воспринимал все, что творил наследник. Мой брат. Я усмехнулся и небрежно поклонился, пытаясь перекричать гром заклинаний: — Приветствую ваше высочество. Что привело вас сюда? — Я знаю, что моя жена тут! Пусть она выходит, я хочу поговорить! Принц ударил по щиту еще раз, будто собираясь силой вынудить меня поторопится. Я вежливо улыбнулся: — Боюсь, что она не желает встречи с вами. А я не подготовил поместье к вашему визиту и поэтому не посмею принять вас. Он посмотрел на меня впервые. Его глаза налились кровью, сосуды вот-вот готовы были лопнуть: верный признак магического истощения. Сердце наверняка учащенно билось, мышцы непроизвольно напрягались, мысли спутывались — магическое истощение чем-то напоминало состояние сильной тревоги. Я хорошо знал это, потому что мне не единожды по милости матушки и ее наемников приходилось испытывать перегрузку на себе. Я почему-то испытал мстительное удовлетворение. — Я — принц империи. Как ты смеешь возражать? — Я не возражаю, Я сообщаю, что мое жилище недостаточно роскошно для принца, и поэтому я не могу его пригласить. — Дай мне поговорить с женой. — Леди поговорит с вами тогда, когда сама посчитает нужным. Я не осмелюсь принуждать принцессу империи. — Я язвительно подчеркнул последние слова. Его высочество смотрел на меня сверху вниз — засранцу повезло вымахать выше меня. Но с этого ракурса я хорошо видел его шею, напряженную, с отчетливыми дорогами вен и артерий… Дуэльные правила с их горделивым желанием бить в сердце, в самую защищенную часть тела, были мне чужды. Наследник прямо сейчас стоял перед магом, который привык, а прямо сейчас еще и очень хотел убивать быстро. Но проливать кровь наследника прямо на пороге дома при толпе свидетелей было бы крайне неразумно. Мне только и оставалось что наслаждаться его бессилием, с которым он столкнулся впервые. Я рассыпал бисер вежливых слов, но не удержался от откровенной усмешки. Сметать все на своем пути силой — чертовски вредная привычка, и я впервые увидел такую наглядную иллюстрацию к этому тезису. Принц ударил еще раз. Я не выдержал и поставил еще щит поверх домашнего. Заклинание ослепило яркой вспышкой, скользнуло вниз по щиту и врезалось в мостовую. От грохота и каменного скрежета я едва не оглох; нас накрыло пыльное марево. Пользуясь им, я уперся руками в колени и закрыл глаза. Магическое истощение, подкрепленное усталостью и тревогой, подступало и ко мне. Хотя я создал не слишком сложный щит: тот брал не столько прочностью, сколько перенаправлением удара. Главная хитрость состоит лишь в том, чтобы предугадать намерение противника. С которым мне повезло — дуэлянты с большим резервом не отличались оригинальностью. Но для принца все выглядело иначе. Щитами боевые маги пользовались редко: с тех пор как я учился, популярности у них не прибавилось. Чтобы понять, что я только что провернул, принцу следовало бы очень пристально следить за заклинательскими новинками модификаторов. Поэтому, с его точки зрения, я просто отразил атаку, отчего случился небольшой взрыв. Как только пыль немного осела, я увидел изумление в его глазах: — Кто ты, черт возьми, такой? О, так много вариантов ответа я нашел бы на этот вопрос. Хотелось тут же сказать ему что-то вроде «твой брат» или «второй претендент на престол», но за такие слова меня бы немедля кинули в темницу, не дожидаясь чтений. Можно было бы выдать что-то по-студенчески задиристое, ехидное, колкое, злое, гневное. Но пришлось сдержаться. Пришлось только улыбнуться и сказать правду: — Модификатор его величества императора, номер тысяча сто девяносто восьмой. Тысяча сто девяносто восьмой из всех, когда-либо получивших лицензию модификаторов. Иногда их курс отменяли — он стоил казне не меньше маленькой армии, поэтому в кризисы факультет сворачивали. Иногда отчисляли целый курс и до выпуска так никто и не добирался. Всего лишь тысяча до меня и десятки после. В плохой сезон корпус охотников за нечистью насчитывал больше магов. Их выпуск насчитывал трех человек, и Алексис получил бы число покрасивее, если бы его не отправили получать диплом первым. — Что за хе… Он собирался продолжить явно чем-то неудобоваримым, но тут издали послышался громкий окрик: — Валериан! Окликнули не меня, но я все равно обернулся. Недавно родившую принцессу поддерживала одна из служанок, к ней приставленная. Они передвигались медленно, слишком медленно для такого громкого окрика, и я подавил желание обругать ее высочество за столь необдуманное вмешательство — оно могло стоить ей здоровья. Но затем я отступил, позволив супругу лучше разглядеть ее — ослабевшую, бледную, едва плетущуюся по гравийной дорожке с чужой помощью. Принц рванулся к ней, но щит не пропустил — все еще полон недобрых намерений. — Ты родила? Это сын? Скажи, у нас сын? — заорал он, когда принцесса еще не успела приблизиться. Я поклонился — не то чтобы из уважения к принцессе, но хотелось еще раз плюнуть принцу в лицо. Тот не заслуживал, чтобы ему кланялись. Не после того, как почти убил Альбертину на глазах у своей беременной жены. Она приблизилась к самой границе щита. И сказала с усмешкой, так похожей на усмешку моего младшего дяди: — Дочь, — солгала она. — А теперь уходи отсюда. — Послушай, — принц умудрился заговорить просяще и снисходительно одновременно, — я же тебе объяснял, так было необходимо… — Я услышала все, что ты мне тогда сказал. Услышь и меня. Не хочу тебя видеть. Иди прочь отсюда и не беспокой господина Алексиса. У него и без тебя достаточно дел. — Не позорь нас, ты моя жена, а потому обязана меня слуша… — Обязана? Обязана? — она сорвалась на хриплый полукрик. — Черта с два я обязана идиоту, который не помнит свои обязательства! Я только что родила, и ты не спросил, как я себя чувствую. Я. Только. Что. Родила. А ты устраиваешь сцены под окнами приютившего меня дома. Он, — она ткнула в меня пальцем, — а не ты был со мной рядом, когда я рожала. Мы договаривались, что на публике я стану с тобой соглашаться, чтобы ты не ударил в грязь лицом, и что же я получаю взамен? Супруга, который не в состоянии честно вести борьбу и устраняет противников, как бандит, по указке своего дяди! Нет, дорогой, больше я молчать и кивать не собираюсь. Если твоя честь стоит на моем молчании, то вот цена твоей чести. — Она плюнула ему под ноги. Принц заорал что-то бессвязное, но она не стала слушать. Развернулась и остановилась только чтобы заговорить со мной. — Если он будет и дальше вас беспокоить, скажите мне — я уйду. — Не нужно волноваться об этом, ваше высочество, — я поклонился ей чуть более искренне, чем прежде. Принцесса все еще мне не нравилась, и я не был уверен, что имею право произносить подобное, но захотелось сказать что-то утешительное. И казалось, что не существовало на свете слов утешительнее, чем эти: — Добро пожаловать в «Убежище». Она улыбнулась, и теперь я видел — такая похожая на всех них, на упрямых, на гордых, на переоценивающих себя, на неуверенных в себе, чувствительных и сострадательных, жестоких и несгибаемых — подруг и соратниц из «Убежища». И стало на секунду так странно, что она не сразу была одной из них. — Уходите, — без капли прежней вежливости велел я. — Вам все равно не войти. Наследник не послушался — куда уж ему, человеку, чье слово в любом споре прежде звучало последним. Я не стал больше тратить на него время и пытаться образумить, ибо оставалось еще много работы, которую следовало сделать. Проверить, как прошло совещание. Я все-таки выцепил Гаенина и отправил его на работу, так что с большей вероятностью нас ждал успех. Оплатить работу всех причастных к последним событиям. Но в первую очередь — передать все новости и дела Марии.