Часть 24

Мария Альбертина лежала неподвижно. Губы ее выцвели от недостатка крови, и только тихое дыхание напоминало, что она все еще живая девушка, а не мраморное изваяние. До сих пор не верилось, что Альбертину попытались убить. Не верилось, что это сделали наследный принц и великий герцог, а не уличная шпана, которая не боится ни закона, ни людей. Не верилось, что об этом не кричат на каждом шагу — и мы тоже затихли в ошеломленном молчании. Помнится, по ночам, не в силах уснуть, я уверяла себя: если кто-то посмеет убить или покалечить кого-то из «Убежища», я убью этого человека без сомнений. Но при виде сломленной, обращенной в камень магическим сном Альбертины, я внутренне замерла. Потерялась — на грани скорби и какой-то неопределенной, ни к чему не относящейся, тяжести. Только много после я поняла, что это была за тяжесть. Ответственность. Алексис рассказал мне, с каким трудом пришлось похитить Гаенина. И передал все обязанности Альбертины. Пришлось принять их. Хотя могла бы бросить все на Алексиса, но я знала — Альбертина, которая дала своему законопроекту двойное имя, и всегда ставила мое во главе, — была бы разочарована отказом. Потому что догадалась бы, что я сбежала из страха. Я боялась провалиться. Боялась, что многомесячная работа пойдет прахом. Что после провала герцог Вайрон не допустит повторного покушения на место племянника. Боялась, что сотни женщин так и не обретут защиту; боялась, что бордельная проститутка не умрет от старости в своем доме. Почему я не спрашивала прежде о том, как страшно было тебе, Альбертина? Я знала, что ты любишь наше «Убежище» гораздо сильнее, чем показываешь. Каково тебе было сделать из него ставку и день за днем раскручивать рулетку? Давила ли на тебя та же ответственность, что давит теперь на меня? Хотелось ли тебе все бросить? О чем ты думала? Что чувствовала, когда тебя едва не убили и сознание вот-вот готово было угаснуть? Почему я ни разу не заговорила с тобой по душам? Ей предстояло пролежать в магическом сне еще три недели. Чтения к тому времени уже закончатся. Альбертина подготовила документы — от списка свидетелей до правовых основ, которые передала в канцелярию, но не успела составить речь. Осталось множество черновиков с разноплановыми линиями сюжета: в одном из них упор делался на холодный подсчет выгоды для государства, которое сэкономит деньги на помощи вдовам и разведенным; в другой — давила на жалость, рассказывала истории женщин, которых выбросили на улицу без средств к существованию. В третьем — давила на репутационную выгоду для совета. После очередного вычеркивания она большими буквами оставила пометку: «РЕЧЬ ИХ НЕ ИНТЕРЕСУЕТ». Но продолжила плодить черновики, как будто бы от этой работы зависело очень многое. Я пыталась понять ход ее мыслей, но надпись крупными буквами осталась для меня загадкой. Загадкой, решать которую предстояло мне одной. Следом за чтениями начнется ежегодная международная ярмарка диковинок, так что Феликс почти не вылезала из своей мастерской; после появления в доме Алексиса она как-то незаметно для меня переключилась с изготовления батарейки на машину и вот-вот должна была, вопреки всем обстоятельствам, проект закончить. Ее безусловная преданность работе ужасала. Жанетт тоже не успевала передохнуть: ее журнал публично обвинил наследника престола в нападении на члена совета. Теперь работников нашего одиозного издания со всех сторон окружили другие журналисты. Жанетт не растерялась: она устроила для столичных газет аукцион за возможность встретиться с наследной принцессой и услышать скандальные подробности из первых уст. Вместе с корреспондентами присылали художников, чтобы зарисовать новорожденного недоношенного принца, еще одного члена императорской семьи. А Эльза же не могла выступать на публике перед знатными лордами: при всем уважении, для этой роли ей не хватало многого. Как будто бы мне хватало, ага. Я медитировала над Альбертиной так, будто она была способна явится ко мне во сне и рассказать все, о чем думала в последние дни. Я носила с собой листочек с крупной надписью, как новичок к загруженному работодателю. Но она спала. И разве я осмелилась бы прервать ее исцеляющий сон? Помощь пришла, откуда я ее не ждала. Кроме меня, регулярно посещал палату только господин Онсагер. Будь хоть капля злых намерений, защитные чары поместья его бы не пропустили. Но они пропускали. И мы все, включая хозяина дома, зачем-то терпели присутствие немолодого мужчины, тонкого, как писчее перо, и строгого, как закон. Иногда он приходил в рабочих мантиях — у него их было две, одна — Советника, другая — Верховного императорского судьи. Он стоял у стены и будто о чем-то долго и напряженно думал, не приближаясь к постели дочери. Иногда присылал цветы с однообразием занятого человека — всегда темные, фиолетовые ирисы, так неожиданно подходящие элегантному облику Альбертины. Я отметила схожесть отца и дочери. Не думаю, что последней понравилось бы сравнение, но они походили друг на друга слишком сильно. У него почти не было морщин, несмотря на то, что возраст, близкий к старческому, все равно угадывался — это из-за спокойного, стоического даже выражения лица, которое так присуще и Альбертине. Входя, он формально и предельно вежливо здоровался, выходя — прощался, и в его костюме я так за все эти дни и не обнаружила ни одного изъяна. Схожесть в манерах, в костюме, в речи, в темпе и настроении — вот, что делало их похожими гораздо сильнее, чем если бы то было обычное сходство в чертах лица. Мы приходили вместе, под вечер. Я клала ледяные ступни Альбертины на колени и грела их, разминала пальцами. Листок с помарками оставила рядом. Всегда брала его с собой, возможно, поэтому отец Альбертины и заметил. Он спросил: — У вас есть некоторые затруднения по этому поводу? — Он указал на лист. Я вздрогнула и резко обернулась, будто со мной заговорил шкаф. До этого отец Альбертины не демонстрировал желание завязать разговор. — Д-да, — неуверенно ответила я. Чувство было такое, будто предаю близкую подругу. — Я не понимаю, к чему тогда речь, если на защите она никому не нужна. — Дочка права, конкретно эту речь для защиты Марии-Альбертины слушать не станут. Этот законопроект создает слишком трудную политическую ситуацию. Практически весь Совет находится под влиянием герцога Вайрона. Дисскуссии до сих пор велись только для видимости. Но раскол, вызванный Альбертиной-Марией, настоящий. И он грозит герцогу Вайрону утратой власти и при дворе, и в Совете. Поэтому речь ничего не значит: решать будут не то, позволить ли бедной вдове купить дом, а то, сохранят ли наследник и его покровитель право наследования трона или нет. Поэтому голоса подсчитают заранее, задолго до того, как начнутся чтения. Эта речь не для них. К публичным чтениям допускают главным образом журналистов — на них и нужно произвести впечатление. В том числе и для подстраховки, ведь если у слушателей выступление вызовет симпатию, герцог Вайрон не осмелится больше действовать так грубо, как прежде. — А что в Совете говорят? У нас есть шансы на успех? — Как ни странно, самая яркая дискуссия за последний десяток лет проходит очень тихо. Неудивительно, ведь если ты выскажешь свою настоящую точку зрения до чтений, сторона противника успеет предпринять по этому поводу противодействия: опубликовать компромат, устроить засаду, уволить кого-то и тому прочее. Так что люди из страха не решаются говорить, что они по этому поводу думают. Не уверен также, что представители моей фракции говорят мне правду. Я бы на их месте не стал. Но про себя сказать могу — я голосую за Альбертину-Марию. — Почему? Честно признаться, я ожидала услышать нечто вроде «потому что герцог Вайрон едва не убил мою дочь» или что-то похожее. Да, прозвучало бы лицемерно от человека, который выкинул Альбертину на улицу, как надоевшего котенка. Но отец Альбертины удивил: — Потому что герцог Вайрон изначально проводил неправильную политику. Ему казалось, что споры порождают истину, в то время как о предмете спорили люди, которые совершенно в оном не разбираются и не интересуются. Ведь кто такие эти нынешние Советники? Отцы на них надавили, чтобы те получали образование и заняли их место. Преподаватели натягивали им в университетах оценки. Так же приняли экзамены. Эти вьюноши не понимают, ни зачем они в Совете, ни почему работа законотворца — самая важная в стране. Знают только, что если заберутся повыше, смогут женится на невесте побогаче. Вот и развлекают герцога Вайрона как умеют. Но ни в жизни, ни в законах эти дети не понимают ровным счетом ничего. Вайрону с его властью следовало создать другую систему, при которой новые Советники совершенствовались бы в отдельной области права и становились бы в нем глубокими знатоками. Если хочешь представить закон о земельном хозяйстве, будь добр на практике изучи работу крестьян, чтобы знать, как твое творчество повлияет на людей и в конечном счете на страну. А не праздному юноше в пьяном угаре, в салоне среди друзей в голову ударило то, как это самое хозяйство должно быть в идеальном мире устроено. Столько хаоса и разнородной чепухи навыдумывают эти господа, наговорят красивых слов, а такие же обалдуи, как они сами, сидят на Совете и кивают. Или того хуже — спорят, но не из понимания, а для того, чтобы покрасоваться перед великим герцогом. Если и дальше позволить такому продолжаться, то герцог превратит Совет в балаган, где дрессированные мальчики будут показывать, как хорошо они усвоили риторику в университетах. — А Альбертина?.. Он повернулся так, чтобы смотреть мне прямо в глаза. — Правители жестоки, юная госпожа. Если ты полагаешь, что сажаешь на трон мягкого и невинного человека, то советую вглядываться пристальнее в Алексиса Эрвье, ибо он вовсе из себя не таков. Сама борьба за трон воспитывает жестокосердие, ибо страсть к власти — одна из самых сильных в характере человека. Ведь обычные крестьяне, ни разу за жизнь не видевшие грамоты, точно знают, как следует всем нам жить. И в этом отношении они равны принцам и принцессам, но только у последних есть возможность достичь власти, навязать силой или поощрением свою картину мира другим. Жажда вкупе с возможностью любого человека превращает в одержимого. И борьба одержимых жестока. Поэтому винить герцога Вайрона в том, что он напал на мою дочь, все равно что обвинить голодного волка в том, что он охотится. Это бессмысленное действие, ради которого я бы не стал тратить ни силы, ни время. К тому же разве вы не знаете, что Альбертина первая осудила бы человека, принимающего решения на основе сиюминутных чувств? Я нахмурилась. Странный человек. Говорит так, будто все его эмоции — это результат тщательного, глубокого обдумывания, в результате которого он принимает решение — испытывать ли ему что-то или нет. Я иногда сталкивалась с проявлением этой черты у Альбертины, но не в такой очевидной. Она говорила краткими, повседневными фразами «бессмысленно переживать об этом» или «ты зря волнуешься». Теперь я поняла, что она так говорила не из будничного желания успокоить, а потому что правда так и думала. — Но также верно и то, что волков, которые слишком близко подобрались к человеческому жилищу, истребляют. Я не позволила себе улыбнутся.

***

После того, как мне рассказали, зачем нужна нужна речь, стало только труднее. Я не надеялась впечатлить всех и каждого. Но и не была уверена, что получится хотя бы хорошо: я никогда прежде не составляла длинные, убедительные и трогательные речи. Пара выступлений с презентацией, защита диплома — вот и весь послужной список выступлений. С чего начать? Попросила Жанетт добыть для меня газет со всеми громкими защитами, проходившими в Совете. Мне было совестно отрывать ее от текущих задач, но она пообещала, что найдет время. Уже на следующий день передо мной лежала стопка газет и одна книга, которую я все равно не успела бы прочесть к сроку. Поэтому сперва решила выбрать в качестве образца те тексты, которые так или иначе меня интересовали. Но, прослистав журналы и книгу под заголовком «Знаменитые речи Палаты Лордов», я не нашла ни одного закона, который касался бы прав женщин. Или хотя бы изъятия этих прав. Когда-то давно мужчины приняли жесткие законы для женщин, следующее поколение с ними согласилось, и все, с тех пор законотворчество в этой области не знало никаких изменений. Вся библиотека «Убежища» сгорела, но я помнила, что в одном из исторических справочников Альбертины упоминалось что-то о женском вопросе. Мне просто требовалось узнать год. Если найду книгу в лавке, то смогу просто так подсмотреть дату и не просить денег на оплату торговцу; я и цену на сборник речей не стала спрашивать, потому как боялась узнать цифру. Я поднялась на ноги, размялась, чтобы снизить напряжение в уставшей шее — и только тогда заметила, что на улице уже давно наступила ночь. С этим осознанием пришло сразу и множества других: что на рабочем столе давно остыл ужин, от которого я жадно и быстро откусила всего пару кусков, и теперь была голодна; что все тело устало и налилось тяжестью, что воздуха в комнате не хватает и нужно хотя бы немного погулять, прежде чем идти спать. Я в спешке доела ужин и почти выбежала из комнаты. По ночам особняк Алексиса напоминал заколдованный дворец: таинственные, полутемные коридоры, в которых мелькало золото волшебных атрибутов. Хозяин и гости спали, на неудобных стульях дремали слуги, оставленные на дежурство. Пользуясь одиночеством, я дотронулась до тихонько мерцающего кристалла. Я так завидовала людям, способным колдовать свободно, во всю силу резерва. Мне же лишь с годами открылся маленький доступ к толике сил. Зажечь светлячок раз в день на пару часов — вот и весь предел моих возможностей. И ничего другого, если честно, в этом мире больше не увлекло меня так сильно, как магия. Я полюбила ее настолько, что спустя почти десятилетие вспоминаю тот недолгий период, когда мне открылся к ней доступ. Когда я узнала, кто такой Алексис на самом деле, на краю моего сознания мелькнула надежда — а вдруг, взойдя на трон, он обяжет род Игнис отозвать запрет? И не позволила себе остановится на этой мысли. Слишком много плохого случилось за последние дни. Надежда подпитывает и дает силы только тогда, когда опирается на надежное знание и уверенность в будущем. Когда это просто чувство, наивное ожидание того, что «все будет хорошо», — надежда только убивает человека. Я отвернулась от кристалла и спустилась вниз по лестнице в сад. Прохладный ночной воздух напитался ароматами цветов, а едва заметный туман вплетался в росчерки травы. Сперва мне показалось, что в кустах и меж садовых деревьев мелькают светлячки, но я ошиблась — то был мерцающий отблеск магических атрибутов, которые усеивали покрытую мраком землю, как звезды. Со своим прежним резервом мне бы потребовался с десяток лет, чтобы сотворить столько сложных защитных заклинаний, но я обладала только каплей королевской крови. Сила Алексиса поражала и пугала одновременно. Погуляла я недолго – на улице по ночам становилось слишком прохладно. И по возвращении заметила, что уже не одна бодрствую ночью, ибо из покоев принцессы струился мягкий свет и слышался голос принцессы, поющей колыбельную. Я подкралась, заглянула в приоткрытую дверь. В это мгновение кормилица чуть ли не слезно просила свою госпожу: — Идите спать, миледи, я присмотрю за его высочеством. — Нет нужды. Уходи. Нежную песню принцесса оборвала отрывистым, холодным приказом. Но выглядела она как нежная Мадонна с религиозного портрета — счастливой и кроткой. И едва не сияла в тусклом свете ночных светляков. Мне казалось, что в первый период материнства, проснувшись посреди ночи, женщины так не выглядят, но передо мной же главная героиня. Сейчас ее присутствие создавало ощущение ирреальности, будто я и в самом деле попала в сказку. Я очнулась только тогда, когда принцесса обратилась ко мне: — Пришла сказать «я же говорила»? – Услышав в тоне госпожи ноты подступающей ссоры, кормилица почти сбежала, толкнув меня плечом. Я посмотрела главной героине в глаза, изумляясь их неестественной кристальной глубине – и твердости, которую прежде не встречала в ее взгляде. И назло ей ответила: — Да. Нельзя? — Дозволительно, — ответила она, нагло улыбнувшись. — Только вот я ни о чем не жалею. Как можно жалеть, когда на руках держишь такое сокровище? — Она качнула ребенка в мою сторону, будто предложила подержать. Я бы не отказалась, если бы принцесса предложила. — Можно. Я знаю нескольких женщин, которые пожалели. Принцесса отвернулась, покачивая засыпающее дитя. А я молчала потому, что не решалась задать вопрос, над которым размышляла давно, но никогда не надеялась получить ответ. Вопрос праздного любопытства в особняке родителей, отвлечение от скуки — в доме госпожи Ан, гнетущий и сжимающий сердце секрет в период, когда приходилось побираться на улицах. Я спросила: — Тебе разве никогда не хотелось вернуться домой? Она замерла. Ребенок как будто бы тоже застыл, но на деле только уснул, убаюканный молоком, укачиваниями, песнями и нависшей тишиной. Я ждала, сжимая пальцы. — Откуда ты знаешь? — голос ее звучал глухо, отчего немного угрожающе. — Сорока на хвосте принесла, — ядовито ответила я. В этом мире не существовало такой поговорки. Она медленно положила ребенка в кроватку и обернулась ко мне. Я слышала биение собственного сердца и уже жалела, что задала вопрос. — Сначала — да, — сухо ответила она: — Искала способы вернутся домой. Ничего не нашла. Затем влюбилась и перестала искать. Теперь не хочу совсем, уже слишком привыкла к этому миру. Не помню, как пользоваться телефоном и компьютером, настолько все забылось. К этому миру адаптироваться легче, чем к моему. — Она шагнула вперед, будто готовилась к нападению. Я отступила: главная героиня обладала магией чудовищной мощи, мне и во всей полноте силы с ней не совладать: — Но откуда ты знаешь? Что меня выдало? Я едва не рассмеялась ей в лицо. Принцесса не соблюдала правил этикета, не ведала манер и границ, пила и ела, приветствовала, общалась со всеми без малейшей оглядки на строгие правила. По местным меркам я считалась фривольной девицей, хотя изо всех сил старалась подражать окружающим, но к моменту, когда я уже во всем разобралась, репутация моя окончательно испортилась, так что все усилия пошли прахом. Героиня же и не пыталась влиться в общество и до сих пор, будучи наследницей империи, не различала, кому говорить «ты», а кому — «вы». Но рассказала я о другом: — Я читала твою историю в книге. «Попаданка для наследника» или как-то так. Автора не вспомню, не спрашивай. Про ромфант слышала? Она пару раз глупо, нарочито моргнула. Потом медленно, осоловело кивнула. Я продолжила: — Бесячая история, очень глупая. Главный герой — мудак с завышенным самомнением и букетом ЗППП от девиц, которые хотели от него славы и денег. Иначе причины его успеха у женщин я оправдать не могу, ведь какая может быть харизма у человека, который, как бабуин, бормочет что-то про «ты моя, поняла?» и вообще не видит книжек под юбками очередной красавицы. Главная героиня закатывает глаза при виде дам, которые борются за него, ведь как так им не стыдно водить хороводы вокруг штанов и всячески им угождать. Действительно, как так, ведь их готовят к этому всю жизнь, их судьба и счастье буквально зависят от того, кому они достанутся. Не говоря уже о возможности заполучить власть, о которой любая другая женщина не осмеливается и мечтать. Итого у нас главный герой — дебил, который не ценит заботы и стараний, и главная героиня — дура, которая не видит ничего дальше своего носа и никому, кроме себя, не умеет сочувствовать. Я выдохнула, собираясь и дальше продолжить тираду. Я почти уже забыла саму книгу, зато хорошо помнила отзыв, который собиралась оставить под романом, но не успела закончить. Принцесса продолжала молча пялиться на меня, и я решила больше не мучать ее мнением о книге, кою она в глаза не видела. — Забыла упомянуть, что главная героиня — это ты. Нижняя губа у нее задрожала. Принцесса зло заговорила: — Удивительно, но я поняла. Ну и что с того, что я не такая, как ты? Не все хотят поднять бунт, устроить революцию, нет? Я просто хотела быть счастливой – с любимым и любящим мужем, с детьми. Я что, слишком многого просила?! Я заслужила то, что со мной происходит?! На это ты намекаешь? Но разве ты способна меня понять? Мой мир сузился сперва до отбора, потом до дворца. Сначала отбивалась от твоих козней, — Я подавила отрицание и не стала поправлять ее, — потом начались мои отношения, в которых я утонула сразу, меня точно отравили или по голове шибанули чем. Были плохие люди — те, что мешали нашим отношениям, были хорошие — те, что их поддерживали. Мне следовало бороться с первыми и поддерживать вторых. Вот и все. Вот и весь мой мир. Я ничего не знала. Я снова отступила и глубоко вдохнула. Принцесса мне не нравилась, и часто в разговоре с ней я применяла обвинительный тон. Она всегда отвечала мне той же монетой. Но сейчас героиня спасла Альбертину, из-за чего родила недоношенного младенца. И уж точно не вела себя как злодейка: не сочувствовала, но и никогда не пакостила первой, и свои дурацкие советы давала из веры, что они помогут другим «жить правильно». И я бы легко оказалась на ее месте, если бы только узы магии, узы судьбы — или как еще здесь величают «истинный брак» — связали бы меня с доминантным орангутаном. — Нет. Не заслужила. Я бы тоже не стала устраивать бунт, как ты это называешь — если бы только мне позволили жить спокойно. Зарабатывать деньги, учиться, колдовать, жить независимо от воли родителей или случайного мужчины, который только пожелает мной распорядиться. Я тоже просто хотела жить счастливо. Только мое «счастливо» теперь зависит от «счастливо» многих. Поэтому я понимаю, но не сочувствую, Лена. Мне кажется странным, когда человек, обладающий властью, тратит эту власть только на свою хорошую жизнь. Удивительно, но я запомнила ее настоящее, прежнее имя. Имя обычной русской студентки, которая не там перешла дорогу, попала под машину и очутилась здесь — в мире, где правила и нравы так сильно отличаются от наших. В какой-то мере я завидовала — завидовала тому, что у нее так легко получилось адаптироваться здесь и обрести счастье, пусть и, на мой взгляд, своеобразное. И в какой-то мере я грустила оттого, что и это сказочное счастье, слишком сильно зависящее от воли пары, в мгновение рухнуло. Она смотрела на меня широко распахнутыми глазами, блестящими, будто от непролитых слез. И тогда я почувствовала, словно нас, таких разных, связала одна общая тоска по прежнему дому, навсегда утраченному. — А как тебя зовут? — сглотнув, спросила она. — Мне повезло, это имя точь-в-точь мое старое. Я Маша. Фотограф, увлекаюсь рисунками. Любила смотреть сериалы и книги читать. Редко из дома выходила. Как раз только-только обустроилась на съемной квартире. Не помню, чтобы обожала русскую кухню, но первое время страшно скучала по вареникам с творогом. Сладко, здесь таких не делают. Она вдруг разрыдалась: неожиданно, будто ливень хлынул с ясного неба. — А я рыбу любила копченую. И с родителями жила. И училась — ты знаешь — на аналитика данных, так не нравилось, но работу по такой специальности легко найти, я, знаешь, о цветочном магазине мечтала… Она рассказывала и рассказывала – о старых друзьях, об удобных штанах, об утренних пробежках, о парах, о маминых пирожках и тортах, таких некрасивых и таких вкусных, что об одном воспоминании подступали слюнки. Я улыбалась. И вспоминала многоэтажные дома, парки, в которые свободно, без сословных ограничений, заходила, о музыке, о кроссовках, о старых детских площадках с шиной вместо сидушки. И стало так хорошо и так грустно, что мы заплакали вместе.