Часть 7. Сырой материал.

10 лет до начала окаменения. Пэррис-Айленд. Штат Южная Каролина. Поезд уезжал тихо, будто не хотел тревожить утро. Колёса глухо стучали по рельсам, вгоняя в сонливость своим монотонным звуком. За окном — Нью-Хейвен растворялся в дымке. Крыши таяли под низким солнцем, вывески магазинов и торговых центров ещё не проснулись. Деревья вдоль путей стояли в ряд, словно провожая путников, многие из которых не вернутся в этот унылый город никогда. Стэнли смотрел на отражение в стекле. Лицо за последние два года стало резче, глаза — спокойнее, прежняя лощеность и женственность лица немного сгладилась, однако глядя в зеркало по утрам Стэнли как и прежде продолжал презирать эти длинные ресницы и аккуратный нос. Лишние углы в теле он сточил тренировками, километрами бега и холодом рассветных улиц. Город Милфорд знал его маршруты — от пристани до старого стадиона, где он таскал штангу, пока пальцы не сводило судорогой. После отъезда Ксено жизнь в городе стала совсем тоскливой и Стэнли с головой погрузился в тренировки. Прежде чем вступить на военный путь он два года готовил свой ум и тело к предстоящим трудностям. Штаб морской пехоты в Каролине принимал новобранцев с 17 лет лишь при разрешении родителей, а в случае Стэнли — опекунов, которыми являлись дядя и его поганая семейка. Курт Снайдер — родной брат отца Стэнли, был воплощением заурядности: ни выдающихся способностей, ни амбиций и стремления к высотам. Разжиревший от неумеренной любви к фастфуду, рано облысевший Курт, с вечно угрюмым выражением лица, представлял из себя удручающее зрелище. Стэнли невольно сравнивал это жалкое подобие человека с отцом, которого ждал бы блестящий успех по карьерной лестнице, если бы не смерть. Он никогда не умел довольствоваться малым, всегда был дисциплинирован и упрям в достижении поставленных целей. Курт же был полной противоположностью — ленивый, невежественный, да к тому же демократ, что в их семье с традиционными консервативными взглядами считалось чуть ли не предательством. В целом вся семейка Курта Снайдера — ворчливая деревенщина жена и двое туповатых сыновей, чей предел мечтаний - рубиться в приставку днями напролёт - была ему подстать. Стэнли ненавидел этих людей — влачить существование под одной крышей с подобными никчёмными людьми было невыносимой мукой, и с возрастом это понимание сводило с ума. Своими мечтами и устремлениями Стэнли был для Курта и его семьи словно пришелец и неприязнь их за последние годы становилась явственней. А внешность и потрясающее телосложение ненавистного племянника, лишь подливало масло в огонь напоминая Курту об умершем брате в тени которого он провёл всё детство и юность. Его собственные сыновья и в половину были не так хороши — нерасторопные, задиристые юнцы страдающие ожирением из-за малоподвижного образа жизни как и он сам. А тут этот сосунок под носом будто насмешка. Когда Стэнли заявил о своём намерении после школы поступить на военную службу дядя ожидаемо тут же выразил протест. Однако Стэнли подобное положение дел ни чуть не смутило. Два года. Этого было достаточно, чтобы накопить деньги, купить билет и покончить с Милфордом и его обитателями навсегда. Стэнли покинул дом дяди глубокой ночью. Без прощаний и взглядов назад. Вся одежда уместилась в небольшой ранец, из ценных вещей были лишь фотография матери, первый пневматический револьвер сделанный Ксено и армейские жетоны отца. Все прочие награды дядя распродал давно. Комната казалась нежилой и единственное что напоминало о следах Стэнли — это модельки истребителей, которые они с Ксено собирали в детстве. Но это казалось теперь лишь далекой страницей из прошлого, которую Стэнли сегодня перевернёт. Когда поезд выехал из города, за окнами поплыли пригороды. Маленькие станции, серые дома с облупившейся краской, вялые американские флаги, цепляющиеся за ветер. Потом бесконечные поля, промасленные солнцем, и редкие коровы, лениво жующие под звуки далёких моторов. Чем дальше на юг, тем воздух становился плотнее, мягче, пахнущий солью и пылью. Он поймал себя на мысли, что впервые за долгое время чувствует себя свободным. В голове невольно всплыло короткое и неловкое прощание с Ксено два года назад. Ни пафоса, ни крепких рукопожатий — просто вечер у лабораторного корпуса, где неон гудел, как усталый мозг. Ксено тогда сказал: — И всё-таки ты меня удивил, Стэн. Мне казалось, что кто-то вроде тебя не терпит чужих приказов. Стэнли усмехнулся. — Твои же я как-то терпел. Иногда полезно слушать не только себя… — Не сравнивай! Мои «приказы» — это гениальные озарения, облачённые в словесную форму. А не тупое «делай раз, делай два»! — язвительно вскликнул Ксено, затем помолчав добавил чуть тише. — Смотри не потеряй там себя, солдат.... Больше слов не понадобилось. Они стояли, пока город не поглотила темнота. А на следующее утро Ксено уехал. Поезд проносился мимо городов с именами, похожими на забытые песни: Трентон, Балтимор, Ричмонд. На станциях мелькали лица — рабочие в форме, студенты с рюкзаками и смартфонами, женщины с кофе навынос. У всех своя цель, но никто не смотрел вверх. Только он один, казалось, видел, как небо меняет оттенки — от серого к янтарному, от янтарного к медному. К полудню окна залил солнечный жар. Пейзаж стал южным: красная земля, блестящие от влаги болота, редкие сосны, между ними фермы, где на верёвках сушится бельё. В воздухе стоял запах моря — ещё не видимого, но уже обещанного. *** Стэнли прибыл в пункт назначение первого мая ближе к полудню. Он вынул из внутреннего кармана письмо с гербом морской пехоты. Желанная бумага шершаво звенела под пальцами. «Report to Parris Island, South Carolina.» Чтобы её получить пришлось пережить не мало возни. Где-то за несколько месяцев до прибытия в Пейррис-Айленд, Стэнли как и любой кандидат должен был пройти мультивыборный тест ASVAB в Нью-Йорке и последующее медицинское обследование. Все события проносились стихийно: сегодня он среди таких же кандидатов решает тест по арифметике и механике, а завтра врач с восхищением отмечает у себя в журнале выдающиеся показатели здоровья у Стэнли. Однако с юридическими проверками вышла заминка. Старый рекрутер Гарольд Смит с хмурым лицом проверяя документы, бросил быстрый недовольный взгляд на сидевшего перед ним в непринужденной позе парня. За окном офиса слышалась музыка беспокойного вечернего Нью-Йорка. Освещение в кабинете было тусклым от чего тени под глазами и носом у Смита обозначились явственней. — Итак, Снайдер, — рекрутер лениво откинулся на спинку кресла, — с документами у тебя вроде порядок, судимости нет, кредитов — тоже…но в твоей биографии есть момент связанный с наркотиками… Рекрутер смотрел на Стэнли тяжёлым взглядом — тем самым, что заставлял многих новичков ерзать на стуле во время подобных допросов. Этот суровый взгляд видел любые ужимки насквозь и редко кого оставлял равнодушным, однако на лице парня не дрогнул ни один мускул. На черных губах, напротив, мелькнула усмешка. — Сэр, в школьные годы многие этим промышляли. Черту я не переходил… Смит был удивлён такому самообладанию. «Этому парню самое место в армии» — мелькнула отдаленная мысль. Высокий, широкоплечий, сложен был парниша хорошо, да и показатели по тесту были 80 баллов при проходных 31. Отказать такому кандидату в высшей степени кощунство! — Что ж, учитывая хорошие результаты теста, и то, что ты в прекрасной физической форме, — Смит отложил документы и посмотрел на Стэнли оценивающе, — думаю я могу сделать тебе послабление… — Благодарю, сэр. — Рано ещё. Морская пехота — это натуральный ад на Земле. Парни с такой внешностью как у тебя обычно туда не суются.! В глазах Стэнли мелькнуло раздражение, которое не укрылось от опытных глаз рекрутера. — Однако, внешность не всегда отражает наш внутренний мир, — примирительно отметил Смит, — верно я говорю, Снайдер? — Да сэр. — Отлично. Такие как ты нам нужны. Отправляйся в DEP, необходимо подписать контракт. Будем ждать твоего звонка. Если есть незаконченные дела... — Назначьте ближайшую возможную дату. Я уже готов. Стэнли смотрел на рекрутера не моргая. - Такой спешки я ещё не видел, - проговорил Смит глядя на парня с интересом, - обычно умоляют об отсрочке... Ты уверен Снайдер? - Уверен. Перед отправкой в Каролину, Стэнли в вместе с остальными рекрутами провёл ночь в отеле оплаченном Корпусом. Устроив в комнате последнюю вечеринку, парни с пьяными глазами приглашали и Стэнли разделить с ними веселье, но он благоразумно отказался. Стэнли никогда не увлекался алкоголем, одной вредной привычки хватало. *** За окном мелькнула вывеска с выцветшими буквами: Yemassee Station. Небольшой вокзал — деревянный, старый, с облупившейся краской и запахом прогретого металла. Воздух здесь был вязкий, тёплый, с примесью соли и болотной сырости. Южная Каролина встречала не парадом, а тяжёлым дыханием, которое сразу липло к коже. Стэнли сошёл с поезда, перекинув ранец через плечо. Письмо было аккуратно спрятано в кармане. На перроне почти никого не осталось — лишь несколько солдат в одинаковых рубашках, пара местных женщин с пакетами, и старый пёс, лениво зевающий под скамейкой. Всё вокруг будто застывало в полдне, даже время здесь текло лениво, как мёд. Он прошёл через зал ожидания — низкий потолок, вентилятор крутится вяло, щёлкает. В здании не было даже вай фая. На стене карта штата, под стеклом. Стэнли снял бейсболку и посмотрел на неё, на тонкую нитку дороги, уходящую в сторону Пэррис-Айленда. У выхода стоял автобус. Старый, выцветший, с надписью United States Marine Corps на боку. Водитель, темнокожий сержант с каменным лицом, коротко бросил: — Эй, ты! Новобранец? Стэнли кивнул. — Тогда поднимайся, сынок. Добро пожаловать в пекло. Автобус был под завязку забит новобранцами разных форм и размеров. В глазах либо страх, либо предвкушение. Среди зелёных юнцов было пару возрастных крепких мужчин, смотревших на молодежь так, как смотрит старый пес на нерадивых щенят. Стэнли занял место у окна замечая на себе несколько ленивых взглядов. Когда второй сержант зашёл внутрь прогремел двигатель и автобус двинулся в путь. Разговоров не было, лишь шум мотора. Сержант встал между рядами пристально оценивая свежее мясо. Лицо его было загрубевшее от ветра и солнца, с парой тонких шрамов на левом виске и одной глубокой морщиной между бровями. Коротко стрижен, почти под ноль; иногда виднелась седая полоса над виском. Он не представился. Лишь обрушился на всех своим грубым басом: — Ну что, шпана, добро пожаловать в ваш личный отпуск из ада! Отныне вы больше не люди! С этой минуты вы — сырой материал. Мокрая глина, из которой я и мои ребята будем лепить то, что государство называет морпехом! Или трупом. Это как повезёт! Он проходил между рядами, сапоги отбивали ритм по полу. — Видите солнце за окном? Забудьте! Следующий раз вы его увидите, когда оно будет бить вам прямо в глаза, пока вы будете отжиматься лицом в песок! Хотите выспаться? Отлично! У нас есть прекрасная кровать под названием «грязь». Постельное бельё — пот. Подушка — сосед, если он не откинет копыта раньше вас! Кто-то хмыкнул с заднего ряда — сержант мгновенно повернулся, даже не глядя точно куда. — Чего гогочем?! Запомните вы, куски дерьма, смех в армии делится на два вида — разрешённый и смертельный. Попробуешь смеяться без дозволения — я из тебя отбивную сделаю! Он вернулся к проходу, продолжая выплевывать слова: — Вас будут ломать! Будут орать, толкать, рвать голосом вашу самооценку на куски! Это не потому, что мы вас ненавидим. Это потому, что, если вы не выдержите нас, то вам самое место под юбкой вашей мамочки! Я не хочу видеть среди вас героев. Герои умирают первыми. Мне нужны выжившие! Сержант остановился у кабины, посмотрел на сидящих, и на секунду в голосе мелькнула странная, почти человеческая хрипотца: — Не разочаруйте меня, чёрт бы вас побрал…! Автобус тряхнуло на ухабе. В окне блеснули стальные ворота базы: над ними возвышался, словно страж, длинный флагшток, на котором вяло развевался красно-синий флаг. За ним — плац, прямой и идеальный. Слева — серые и безликие казармы, будто их отлили из одного куска цемента. Ни единого украшения, ни цветка, ни клочка травы, который не был бы подстрижен до миллиметра. Даже деревья, редкие, тонкие, стоят строем, как солдаты. Воздух на базе густой, пахнет морской солью, хлоркой и потом. Где-то вдали слышен лай собак и ругань сержантов. Дальше, за плацем, виднелись ангарные постройки, где блестели самолёты учебной авиации — даже отсюда они казались живыми подобно спящему зверю. Стэнли не отрывал от них взгляда. Там, за бетонными зданиями, была линия горизонта — тонкая, белая, где небо встречалось с океаном. — Все вон! — голос снаружи был резким. Новобранцы неуверенно вышли из автобуса строясь в линию. На асфальте — ряды жёлтых силуэтов, отпечатанных краской. Их было много, и все одинаковые. Стэнли занял ближайшие, выпрямился. Вокруг — строевые выкрики, гул шагов, запах пота, пыли и чего-то палёного. В первый же час забрали всё, что хоть как-то напоминало прошлую жизнь: бумажник, телефон и сигареты. — С этого момента ты не «ты». Ты рекрут. Понял? — кричал инструктор, и Стэнли кивнул, чувствуя, как слова впечатываются в череп, словно маркировка. Следующие недели стерлись в одну вязкую цепь. Построения, стрижка под ноль, новые ботинки, запах хлорки в казармах. Тело, уже привычное к нагрузкам, ныло не так сильно как у прочих новичков, но мозг сопротивлялся безвкусной еде и жесткой койке, и тем не менее, где-то в глубине зарождалось странное, почти животное спокойствие — будто Стэнли оказался там, где ему всегда было место. В голове не было больше мыслей. Он становился машиной, которую учат ходить, дышать и реагировать на команды. Ночами, когда казарма дышала в унисон, Стэнли лежал с открытыми глазами. В небе над базой редко, но всё же пролетали самолёты. Вспышка, шлейф, звук турбин — и всё исчезало. Тогда он ловил себя на том, что считает секунды, пока шум не растворится. Очередной день, состоящий из бесконечных повторов и оглушительных криков инструкторов, наконец отступил, оставив после себя лишь смутный гул в ушах и приятную мышечную усталость. Тело Стэнли благодарно утопало в жестком матрасе, но мозг, отвыкший за день от необходимости самостоятельно думать, начинал потихоньку оживать. Именно в эти минуты тишины его пальцы сами собой начинали искать привычную тонкую шершавость в кармане. Рефлекс, вработавшийся ещё в старшей школе. Пустота. Конечно, пустота. Всё, что напоминало о прошлой жизни, было конфисковано и заперто в ящике с биркой «Снайдер». Это нельзя было назвать ломкой — просто навязчивый зуд где-то на подсознании. Лёгкое ощущение, будто что-то идёт не так, будто в ритуале передышки не хватает ключевого действия: щелчка зажигалки, короткого жжения в легких, медленного выдоха табачного дыма, который в такие минуты казался лучшим на свете успокоительным. Он сжал кулак, почувствовав, как напряглись мышцы предплечья. Глупость. Слабость. Здесь, где каждый вдох и каждый шаг подчинялся уставу, даже эта мелкая личная привычка должна была умереть. Стэнли перевернулся на бок, глядя в серую бетонную стену. Он заставил себя думать о завтрашнем марш-броске, о разборке M16 на время, о чём угодно — только бы не о запретном облаке дыма, которое сейчас казалось бы верхом свободы. Он выдержит. Не первый раз. *** Полтора месяца на Пэррис-Айленде стёрли индивидуальность, превратив новобранцев в серую массу, но даже в этой массе начали проступать свои законы. Стэнли заметил это по тому, как кучковались другие новобранцы. В столовой, в душевой, на общей пробежке складывались микрогруппы по территориальному признаку или по принципу общего страха. Сам Стэнли такие группы игнорировал. Он был одиночкой, и это вызывало настороженность. Его молчаливая уверенность, отсутствие паники и жалоб — всё это выбивалось из общего хора. Но главным камнем преткновения была его внешность. В мире, где ценятся грубая сила и брутальность, его аккуратные черты лица, густые ресницы и лишённая грубых морщин кожа выглядели вызовом. Шёпоты за спиной и усмешки он ловил постоянно. Зачинщиком был Сэм Уокер — коренастый парень из Небраски с бычьей шеей и вечно злыми узкими глазенками. На лысом черепе красовался уродливый рубец делая его похожим больше на бандита нежели на солдата. Сэм быстро собрал вокруг себя подхалимов, находя в их покорности подтверждение своей значимости. Стэнли был для него идеальной мишенью — «куколка», которая, по его мнению, могла служить только одной цели: быть мальчиком для битья, делая жизнь в армии хоть чуточку разнообразней. За отрешенным безразличным взглядом Стэнли, Сэму чудился умело маскируемый страх, и он следил за ним словно дикий зверь, который следит за добычей. И однажды наступил день, когда жажда крови у него была особенно сильна. Это произошло ночью. Стэнли лежал с закрытыми глазами, но не спал. Он слышал, как с соседней койки бесшумно сползла тень, затем ещё две. Они двигались с неуклюжей осторожностью пьяных горилл. Скрипнула дверь в уборную — их импровизированная «комната для переговоров». Через несколько минут чьи-то пальцы грубо ткнули его в плечо. — Эй, красавчик, — прошипел над ухом голос Уокера, пахнущий дешёвой зубной пастой. — Молча поднял свой зад. Пискнешь и я тебя урою… Стэнли медленно открыл глаза. В полумраке он видел три силуэта. Он ничего не сказал, просто поднялся и пошёл за ними в подсобку, зная, чего ожидать. Дверь закрылась, отрезая их от спящей казармы. Уокер упёрся руками в бока, расправив плечи. — Ну что, куколка, — начал он, скалясь. — Думаешь сможешь и дальше ходить с вытянутой лощенной мордой игнорируя весь божий мир?! Стэнли молчал, оценивая обстановку. Тесное помещение, запах мокрых тряпок. Двое шестёрок Уокера заблокировали дверь и нагло посмеивались. — С тобой говорят! — рассчитывая вызвать страх Уокер толкнул его в грудь. Расчёт не сработал. Стэнли даже не качнулся. Его лицо оставалось невозмутимым, лишь в глазах, привыкших к полумраку, вспыхнул холодный, стальной блеск. — Когда к тебе обращается Сэм Уокер следует отвечать «да сэр»! Тогда, так и быть, дядя Сэм изуродует твою мордаху не так сильно! А ну-ка скажи, даа… Тяжелый кулак Стэнли пронёсся по лицу Уокера быстро. Ошеломлённый столь стремительной реакцией парень едва успел уклониться и один лишь удар повалил Сэма на землю. Стэнли никогда не любил начинать драки с громких криков и предупреждений. Если драка неизбежна — бить следует быстро и без трепотни. Взбешённый Сэм вскочил на ноги и с трудом преодолев головокружение замахнулся для мощного, но неуклюжего удара. Резким движением Стэнли перехватил летящую руку, скрутил её за спину Уокеру и с силой вдавил его самого лицом в бетонную стену. Раздался глухой стук черепа о бетон. — У-ублюдок.! — только и успел выдохнуть Уокер, его уверенность сменилась шоком и болью. — Ещё раз сунешься ко мне, — голос Стэнли прозвучал совсем рядом, тихо, но с такой ледяной ясностью, что кровь стыла в жилах. — я отрежу тебе ухо и скормлю твоим подхалимам. Понял? — Понял, понял! П-пусти, урод! Сломаешь же…! Он не стал бить его почём зря. Это было бы неэффективно. Вместо этого он провёл короткий, жёсткий болевой приём, заставив Уокера скрипеть зубами от боли, и отпустил его. Сэм повалился на пол, хватая ртом воздух и сжимая свою руку. Стэнли повернулся к двум другим. Его взгляд был спокоен и пуст, как дуло пистолета. Прихвостни, видевшие, как их «лидер» был повержен за две секунды, отшатнулись, уставившись на него с животным смирением. Они молча, пятясь, расступились, давая ему пройти. Стэнли вышел из подсобки, не оглядываясь. В казарме всё так же храпели. Никто ничего не видел. Но на следующее утро, когда Уокер появился с синяком на виске и странной скованностью в плече, а его взгляд при встрече с Стэнли становился хмурым и тут же отводился в пол — все всё поняли. Шёпоты прекратились. А молчаливый ореол Стэнли Снайдера приобрёл новый, неуютный оттенок уважения, граничащего со страхом. Однако, к неудовольствию Стэнли, это оказалось не последним взаимодействием с Сэмом Уокером. Столовая гудела, как гигантский улей. Воздух был насыщен запахом яичницы-болтуньи, подгоревшего тоста и крепкого кофе. Новобранцы, вымученные до предела утренней физподготовкой, молча, с дикой целеустремленностью уничтожали калории, а их уши двигались в такт с челюстями, как у животных. Стэнли сидел один, методично пережевывая безвкусную овсянку. Его спина была прямой, плечи расслабленными. Внезапно на противоположную сторону стола с грохотом опустился поднос. Сэм Уокер устроился напротив, будто так и было заведено. За два дня синяк на виске приобрёл зеленоватый оттенок, а движение правой руки по-прежнему было скованным. Но на его лице играла широкая, наглая ухмылка. — Место свободно, куколка? — просипел он, без спроса отхватывая кусок бекона с тарелки Стэнли. Стэнли медленно поднял на него взгляд. В его янтарных глазах не было ни гнева, ни удивления, лишь холодное, изучающее спокойствие. — Расслабься, я с миром, — Сэм с наслаждением разжевал бекон. — Чёрт, да я той ночью чуть кирпичей не наложил от страха, если честно. Никто со мной так ещё не разговаривал! Он отпил из картонного стакана кофе, прищурившись. — Я тут подумал…ты тот ещё сукин сын оказывается! Ходишь тут весь белый и пушистый, но внутри зверь зверем. Мне такое по душе! Мне даже от отца так не перепадало, а он тот ещё кусок жирного дерьма! — он хрипло рассмеялся, явно довольный своими словами. — Смысл в том, что мы можем пасти задницы друг другу. На стрельбище, на полосе. Эти уроды, — он мотнул головой в сторону других столов, — они стадо. А мы с тобой… волки. Как думаешь? Стэнли отложил ложку. Он видел в глазах Уокера не лесть и не страх, но кое- что новое — уважение. Здесь, в этом аду, такие понятия ценились. — На дружбу не надейся, — тихо, но четко произнес Стэнли. — Но если ты будешь делать свою работу и не будешь лезть ко мне с идиотскими разборками, я не буду калечить тебе вторую руку. Ухмылка Сэма стала только шире, будто он получил именно тот ответ, на который рассчитывал. — Идёт, куколка! — он снова потянулся к его тарелке, но на этот раз Стэнли быстрым движением отодвинул её на полсантиметра, и пальцы Сэма схватили воздух. — Правило первое, — сказал Стэнли, и на губах дрогнула едва заметная тень улыбки. — Мой бекон — это мой бекон. Сэм фыркнул, но в его глазах вспыхнуло что-то вроде признания. — Понял, принял. Эй, слышал? Говорят, сегодня инструкторы по MCMAP придут. Наконец-то начнется что-то интересное. Он снова принялся за еду, продолжая бубнить что-то про «рукопашку», но теперь уже не в пустоту, а обращаясь к конкретному человеку. Стэнли снова взялся за ложку. В гулкой столовой Корпуса морской пехоты США родился новый, странный, но прочный альянс, скрепленный не доверием, а взаимным пониманием силы и выгоды.