Часть 15. Гений из Японии.

Космический центр имени Джонсона. Хьюстон, штат Техас. Разрыв с Aegis Continuum Labs вышел на удивление тихим. Никаких судебных исков, никаких звонков с угрозами от корпоративных юристов, никаких попыток заморозить его счета или аннулировать патенты. Ксено, привыкший за годы работы с Холтом к постоянной, пусть и завуалированной, борьбе, ждал подвоха до последнего. Он подготовил контр-аргументы на каждый пункт контракта, освежил в памяти прецеденты по интеллектуальной собственности и даже заготовил речь на случай, если Холт решит давить через Пентагон. Но ничего не произошло. Холт просто подписал бумаги. А на прощание пригласил его в свой кабинет с панорамным видом на пустыню, где они столько раз спорили о науке, этике и цене прогресса. Ксено помнил тот разговор в мельчайших деталях. Он вошёл, ожидая увидеть на лице профессора раздражение или плохо скрываемую злость. Вместо этого Холт сидел в своём кресле, попивая кофе, и выглядел почти благодушным. - Значит, НАСА, - произнёс он, не тратя время на приветствия. - Космический центр Джонсона, если не ошибаюсь? - Именно так, - сухо ответил Ксено. - Я не вижу смысла скрывать. Вы всё равно узнали бы первым. - Разумеется, - Холт сделал глоток и посмотрел на Ксено тем самым взглядом, который всегда вызывал у молодого учёного смутное беспокойство. Взглядом человека, который видит не тебя, а твою функцию в уравнении. - Я не стану вас останавливать, Ксено. Контракт есть контракт. Но позвольте дать совет… - Я весь во внимании. - НАСА покажется вам слишком тесным. Вы блестящий ум, один из лучших, с кем мне доводилось работать. Но система везде едина, что в частной компании, работающей на Пентагон, что в государственном агентстве с благородной миссией. Поймите меня правильно: я никогда не ограничивал вашу научную свободу. Обеспечил финансирование. Да, у меня были свои интересы, и да, Пентагон в итоге использовал ваши разработки не так, как вы планировали. Но я никогда не говорил вам «нет». А теперь подумайте: сколько раз вы услышите это слово в НАСА? Вы рано или поздно вернётесь. И мне остается лишь смиренно ждать этого дня… Ксено тогда лишь усмехнулся и, развернувшись на каблуках, вышел из кабинета, не удостоив профессора ответом. Он был уверен, что этот разговор не более чем попытка Холта сохранить лицо. Но сейчас, спустя несколько месяцев, слова старого дельца нет-нет да и всплывали в памяти, словно заноза, которую не удавалось вытащить до конца. Впрочем, в Космическом центре имени Линдона Джонсона, огромном комплексе на юго-востоке Хьюстона, раскинувшемся на шестистах пятидесяти гектарах, времени на рефлексию почти не оставалось. Это был главный центр НАСА по пилотируемым космическим полётам, место, где тренировались астронавты и откуда управляли миссиями на орбите. Именно здесь, среди сотен зданий, лабораторий и испытательных полигонов, располагался научный директорат, в который вошёл Ксено. Его приняли с небывалым радушием. Руководитель отдела перспективных энергетических систем, седой и сухощавый доктор Патель, лично провёл для него экскурсию по лабораторному комплексу, а в первый же день устроил приветственный обед с коллегами. Докторская степень MIT в области энергетических систем, пять публикаций в рецензируемых журналах, практический опыт руководства исследовательской группой в частной компании – всё это делало его идеальным кандидатом. А рекомендации от профессора Крейга Холта, пусть и неожиданные, лишь укрепили позиции. Руководство НАСА прекрасно знало, кто такой Ксено Уингфилд и на что он способен. Так он стал главой отдела перспективных энергетических систем в Управлении космических операций (SOMD) . Название звучало внушительно, и Ксено не без тайного удовольствия отмечал, что теперь обращаться к нему следовало не иначе как «доктор Уингфилд». Должность подразумевала руководство исследовательской группой из двенадцати человек и, что было для Ксено самым ценным, возможность самостоятельно выбирать направление исследований. Первый год пролетел как один миг. Ксено с головой погрузился в работу, и результаты не заставили себя ждать. Его первый проект – усовершенствованная система рекуперации энергии для орбитальных станций был внедрён на МКС уже через шесть месяцев после его прихода. Разработанный им прототип позволял перерабатывать избыточное тепло от солнечных панелей обратно в электричество, увеличивая общий КПД станции почти на четыре процента. Для космической отрасли, где каждый ватт на счету, это был прорыв. Затем последовал проект по созданию автономных энергетических модулей для будущей лунной базы - «кирпичики», из которых можно было бы собрать единую энергосеть без прокладки кабелей между модулями. Идея была элегантна: каждый модуль представлял собой компактный ядерный реактор размером с мусорное ведро, способный питать базу в течение десяти лет без дозаправки. Проект был пока лишь на бумаге, но уже принёс Ксено первую волну настоящей известности. Его приглашали читать лекции в лучшие университеты страны - Стэнфорд, Калтех, MIT (где он несколько раз сталкивался с Холтом). Статьи о «молодом гении из НАСА» замелькали в научно-популярных журналах. Ксено, всегда считавший популярность чем-то пошлым и недостойным настоящего учёного, с удивлением обнаружил, что ему это… нравится. Признание не солдафонов из Пентагона и не циничных дельцов вроде Холта, а настоящих учёных, грело его самолюбие куда сильнее, чем он ожидал. Да, он как и прежде был резок, временами невыносим, часто отпускал колкие замечания о чужой компетенции и никогда не стеснялся указывать на ошибки в расчётах, даже если эти ошибки были допущены людьми вдвое старше его. Но ум Ксено, его работоспособность и искренняя, почти детская одержимость наукой подкупали. Ему прощали многое. Особенно тёплые отношения сложились у Ксено с доктором Кубом Стержесом – пожилым астрофизиком с копной совершенно белых, пушистых волос находящихся в нарочитом беспорядке, подражая эйнштейновской прическе и неизменной трубкой в зубах, которую он, впрочем, никогда не зажигал в помещении. Стержес работал в НАСА уже тридцать лет, пережил шесть смен директоров, запуск «Хаббла» и добрый десяток марсианских миссий. Он был одним из тех редких людей, кто мог слушать пламенные тирады Ксено с добродушной улыбкой и, не перебивая, ждать, пока молодой коллега выпустит пар. А потом мягко, но неопровержимо указывать на слабые места в его аргументах, от чего Ксено, к собственному изумлению, не испытывал раздражения, а лишь досаду на самого себя. Стержес являлся единственным человеком во всём центре, с кем Ксено мог говорить на равных не поучая и не доказывая превосходство. Может быть, дело было в шестидесятилетнем возрасте и Стержес давно перерос ту стадию, когда учёные меряются публикациями и индексами цитирования. А может в его неиссякаемом, почти детском любопытстве ко всему новому. Когда Ксено впервые показал ему расчёты для лунной энергосети, Стержес провёл над ними три часа, а потом поднял глаза и сказал: «Знаете, мой мальчик, я видел запуск «Аполлона-11» своими глазами. И то, что вы делаете сейчас, - это следующий шаг». Ксено тогда впервые за долгое время почувствовал, что его работа имеет смысл, выходящий за пределы его собственного эго. Но не все в центре Джонсона разделяли восторг по поводу молодого гения. Доктор Ильза Хайдеггер возглавляла отдел биологических и химических наук, а также курировала направление астробиологии. Она была высокой, длинноногой девушкой лет двадцати восьми с копной вьющихся темных волос, которые она собирала в высокий хвост на макушке, и глазами цвета тёмного янтаря. Почти как у Стэнли, но с совершенно иным выражением. Если в глазах Стэнли Ксено привык видеть холодную отстранённость, то во взгляде доктора Хайдеггер плескалась откровенная насмешка. Её губы, всегда густо обведённые чёрным, и ногти, выкрашенные в тот же цвет, создавали образ, который Ксено находил вызывающе неподобающим для учёного её уровня. «Ходячая иллюстрация к подростковому роману о вампирах» - так он окрестил её про себя после первой же встречи. Ильза Хайдеггер была блестящим химиком-биологом. Её работы по аминокислотам в составе кометного льда публиковались в Nature, а исследования микроорганизмов-экстремофилов легли в основу нескольких экспериментов на МКС. Она была умна, остра на язык и обладала неприятной способностью видеть Ксено насквозь. Их словесные дуэли начались почти сразу и быстро стали чем-то вроде традиции в общей столовой центра. Коллеги, поначалу пытавшиеся их примирить, вскоре махнули рукой и теперь лишь с интересом наблюдали за этими баталиями, как за теннисным матчем. В тот день, когда произошла их первая встреча и в его адрес полетела первая шпилька, Ксено запомнил особенно хорошо, а всё началось с безобидного замечания. Он сидел в столовой, просматривая на ноутбуке свежие данные по тепловым испытаниям прототипа, когда на стол перед ним опустился поднос. Ильза устроилась напротив, элегантно поправив выбившуюся прядь волос. - Уингфилд, - произнесла она с той самой интонацией, от которой у него в будущем всегда сводило скулы. - Кажется в нашем царстве разума остался единственный человек который ещё не имел «счастья» с тобой познакомится… Ксено тогда не понравилось с каким пренебрежением было произнесено слово «счастья» . - Что ж, лучше поздно, чем никогда. Можете прямо сейчас начать выражать своё восхищение, только будьте кратки – обед закончится через пять минут… - Боюсь для восхищения причин не так много. Твоя лунная энергосеть… - И что с ней? – раздраженно проговорил Ксено поднимая взгляд на девушку. - Ну…я ознакомилась с твоей спецификацией по защите от радиации. Столько слухов вокруг о твоём «гении», как удержаться. И вот незадача! Ты не учёл воздействие вторичного нейтронного излучения на органические соединения. Если такой реактор будет работать рядом с жилым модулем, твои астронавты получат дозу выше допустимой уже через месяц. Ксено открыл рот, чтобы возразить…. и закрыл. Проклятье! Она была права. Вторичное нейтронное излучение. Как он мог упустить эту деталь? - От кого-то вроде тебя меньше всего ожидаешь таких очевиднейших упущений…! - Я… учту это в следующей итерации, - выдавил он сквозь зубы. - Разумеется, учтёшь, - Ильза поднялась, забирая поднос. – Но ты не бери близко к сердцу. Новичкам это простительно… Она удалилась, цокая каблуками по плитке столовой, а Ксено остался сидеть, сверля взглядом остывший сэндвич и пытаясь понять, что выбесило его больше: то, что она указала ему на ошибку, или то, что она сделала это с таким наслаждением. Тогда он даже не подумал узнать её имя. Оно стало ему известно гораздо позже. Ксено невольно вздрагивал каждый раз, когда слышал её фамилию. Хайдеггер. По звучанию нечто среднее между ругательством и названием дешёвого немецкого слабительного. В этом было что-то глубоко неправильное: девушка с внешностью голливудской звезды носила фамилию, которая фонетически напоминала скрежет шестерёнок в перегревшемся редукторе. Таких бесед с доктором Хайдеггер у Ксено было не мало и Куб Стержес, всегда наблюдавший эти битвы за соседним столиком поверх своих очков-полумесяцев, тихо смеясь говорил: - Знаете, мой мальчик, за тридцать лет работы здесь, я видел много научных дуэлей. Но ваши с Ильзой – определённо самые занимательные. Вы напоминаете мне двух кошек, которые шипят друг на друга через забор. - Она несносна, - повторял Ксено в сотый раз, сам понимая, что звучит как капризный ребёнок. - Она - один из лучших астробиологов в стране, - мягко поправлял Стержес. – и это уже в 28 лет! Тоже своего рода гений… Так и проходили дни Ксено в научной среде. Связь со Стэнли вновь наладилась, теперь переписка друзей стала ежедневным ритуалом. Однако Ксено с тревогой ждал новую версию Стэнли чувствуя, что когда это произойдёт, он непременно это заметит. Оставалась лишь призрачная надежда на благоразумие друга. *** Среди исследователей Космического центра Джонсона существовала одна традиция, которую Ксено находил одновременно трогательной и возмутительно бессмысленной. У отдела по связям с общественностью был специальный адрес электронной почты - public-inquiries@hq.nasa.gov - куда люди со всего мира присылали вопросы о космосе, науке и работе агентства. Раз в неделю, обычно в пятницу после обеда, несколько сотрудников собирались в комнате отдыха, открывали почтовый ящик и отвечали на самые интересные или самые нелепые, по мнению Ксено, послания. Это называлось «почтовым часом», и доктор Стержес был его бессменным энтузиастом вот уже пятнадцать лет. Ксено считал это занятие пустой тратой времени. Дело было даже не в самом факте переписки с незнакомцами, в конце концов, популяризация науки имела определённую ценность. Дело было в вопросах. Они были настолько удручающе примитивными, что у Ксено каждый раз начинало дёргаться веко. - «Если Земля круглая, почему вода с неё не стекает?» - зачитывал он вслух особенно «выдающиеся» образцы, и в его голосе звенело презрение, от которого доктор Ричардс, молодая женщина-физик, давилась смехом. - «А почему звёзды не падают? Они же висят в небе, а гравитация должна их притягивать!» - «Если космос черный, почему небо голубое?» - «Если в космосе нет кислорода, можно ли зажечь спичку в скафандре?» Детские вопросы были самыми невыносимыми. Взрослые хотя бы иногда формулировали что-то осмысленное. Дети же, казалось, соревновались в том, кто задаст самый абсурдный вопрос, и Ксено подозревал, что где-то существует тайный рейтинг, в котором он, сам того не желая, выступал в роли судьи. - «Если космонавт чихнёт в открытом космосе, он улетит?» - процитировал Ксено очередное послание и с отвращением отодвинул планшет. - Этот ребёнок, кажется, искренне полагает, что третий закон Ньютона работает исключительно на чихании. Стержес, вы серьёзно отвечаете на такое? Стержес, попыхивая незажжённой трубкой, добродушно улыбнулся. - Конечно отвечаю. Представьте, доктор Уингфилд: где-то там сидит маленький человек, который смотрит на ночное небо и задаёт вопросы. Может быть, через двадцать лет он будет сидеть в этом самом кресле. А может, полетит на Марс. Ради этого стоит потерпеть несколько глупых писем, не находите? Ксено лишь фыркал и возвращался к своим расчётам, всем своим видом показывая, что не намерен снисходить до подобной ерунды. Но в тот вечер всё пошло иначе. За «почтовым столом», как обычно, собралось пятеро: доктор Стержес, доктор Ричардс, доктор Кейн из отдела двигательных установок, доктор Патель и ещё один молодой инженер, имени которого Ксено не запомнил. Сам он сидел в углу за компьютером, дописывая статью о термодинамических свойствах новой энергетической установки для журнала Acta Astronautica, и почти не обращал внимания на доносившиеся до него обрывки разговоров. - …нет, вы только послушайте: «Может ли чёрная дыра засосать мой дом?». Подписано: Тимми, семь лет… - Ответьте, что его дом в безопасности. По крайней мере, пока он живёт не в центре галактики. - А вот это уже интереснее: «Почему ракетное топливо такое дорогое? Нельзя ли заправлять ракеты бензином, как машину?» - О, это я беру на себя! - оживился доктор Кейн. Ксено, печатавший особенно сложный абзац о коэффициентах теплопередачи, поморщился и вставил беруши, они были неотъемлемой частью среди шумных коллег. Но не прошло и минуты, как по кабинету разнёсся удивлённый возглас Стержеса. - О боже… Ксено стянул беруши. Стержес сидел, подавшись вперёд, и смотрел в монитор с выражением крайнего замешательства, что было несвойственно его личности. Остальные столпились за его спиной. - Что там? - спросил Ксено, не столько из любопытства, сколько из раздражения. - Письмо, - медленно произнёс Стержес. - От какого-то мальчика из Японии. - И что? Дети вам пишут каждый день. Чем этот так поразил ваше воображение? Вместо ответа Стержес развернул монитор к нему. Ксено скользнул взглядом по экрану и замер. Письмо было написано с заглавными буквами, словно отправитель хотел докричаться сквозь Тихий океан. Но не это привлекло внимание Ксено. Под коротким, сумбурным текстом шли строки формул. Десятки, нет – сотни строк, испещрённых математическими символами, уравнениями термодинамики и газовой динамики, графиками давления в камере сгорания и температурными кривыми. А ниже были прикреплены фотографии: кустарно собранный прототип ракетного двигателя, напоминавший гибрид водопроводной трубы и автомобильного турбо-компрессора, и груда металлолома с пометкой «жаропрочный сплав». Доктор Ричардс, склонившаяся над плечом Стержеса, прижала ладонь к губам. - Как его зовут? - спросила она. Стержес прокрутил письмо в начало. - Сэнку Ишигами. Одиннадцать лет. Префектура… кажется, Киото. - Одиннадцать?! - доктор Кейн поперхнулся кофе. - Быть не может. Это чья-то шутка. Розыгрыш. Какой-нибудь аспирант развлекается. - Вы думаете, аспирант стал бы писать «обламывался» и «очумелые ручки»? - возразила Ричардс. Стержес тем временем продолжал читать вслух, и с каждой новой строкой в комнате становилось всё тише. - «Я создал VPN-сервер в университетской исследовательской лаборатории, где мой отец работает профессором… это чтобы не спалиться, если что. И на тамошнем компьютере прогнал расчёты…» - Этот мальчишка ходит по грани, - покачал головой доктор Кейн. - Взламывать университетскую сеть? В одиннадцать лет? Даже если формулы фальшивка, то за одну только наглость… - Формулы не фальшивка, - тихо произнёс Ксено. Все обернулись. Он уже стоял над плечом Стержеса и смотрел на экран с выражением, которого коллеги у него ещё не видели. В его чёрных, обычно насмешливых или раздражённых глазах горело что-то новое: острый, почти хищный интерес. - И что ты думаешь? - спросил Стержес. Ксено молчал несколько секунд, пробегая взглядом по строчкам расчётов. Потом медленно произнёс, словно пробуя слова на вкус: - Я думаю, что где-то в Японии живёт одиннадцатилетний мальчик, который пытается собрать ракетный двигатель в гараже, используя металлолом и университетский суперкомпьютер. И у него, кажется, получается. - Это невозможно, - отрезал доктор Кейн. - В одиннадцать лет такие расчёты… - В тринадцать лет я собрал фульгуратор, - сказал Ксено. В комнате повисла тишина. Стержес поднял бровь. - Я разве не рассказывал? - Ксено усмехнулся. - Электрический лучемёт. Питание от дизельного генератора. Пару раз обесточил весь Милфорд. Друг помогал таскать запчасти. Доктор Кейн выглядел так, словно только что узнал, что его коллега пришелец с другой планеты. Но Стержес, казалось, ничуть не удивился. Он лишь понимающе кивнул и отодвинулся от монитора. - В таком случае, доктор Уингфилд, - произнёс он с мягкой улыбкой, - думаю, это письмо по адресу. Вы как никто другой должны понять этого мальчика. Коллеги переглянулись. Доктор Ричардс хмыкнула: - О, да ладно. Ксено? За «почтовым столом»? Он же презирает эту традицию. - И тем не менее, - Стержес поднялся и жестом пригласил Ксено занять его место, - я настаиваю. Это ваш звёздный час. - Ну, если Ксено теперь с нами, значит, наша традиция наконец-то получила его благословение, - с усмешкой заметил доктор Патель. – Думал потребуется больше времени! Ксено хотел было возразить, сказать что-нибудь едкое о бесполезности всего этого мероприятия, но слова застряли в горле. Он смотрел на экран, на кривые, но удивительно точные уравнения, на фотографию самодельного двигателя, собранного, судя по всему, из того, что мальчишка нашёл на свалке. И чувствовал, как где-то глубоко внутри, под слоями скепсиса и надменности, шевелится давно забытое чувство. Предвкушение. Коллеги один за другим потянулись к выходу, деликатно оставляя его одного. Последним уходил Стержес. У двери он обернулся. - Если что, мы в столовой, не засиживайтесь, мой мальчик! Ксено ничего не ответил. Он уже сидел за клавиатурой и набирал ответ. Кому: Сенку Ишигами ДОКТОР СЭНКУ, ВАША ПРОБЛЕМА, СКОРЕЕ ВСЕГО, В ОШИБОЧНЫХ ДАННЫХ. Я ПОЛАГАЮ, ВАШЕ ИЗМЕРИТЕЛЬНОЕ ОБОРУДОВАНИЕ НЕ ИЗ ДОРОГИХ? ВАМ СТОИТ ДОСТАТЬ ТЕРМОМЕТР СОПРОТИВЛЕНИЯ С ТЕПЛОВЫМ ДАТЧИКОМ ИЗ ПЛАТИНО-РОДИЕВОГО СПЛАВА. С НИМ ВЫ СМОЖЕТЕ СНИЗИТЬ ПОГРЕШНОСТЬ ДО ПРИЕМЛЕМЫХ ЗНАЧЕНИЙ. ТАКЖЕ ОБРАТИТЕ ВНИМАНИЕ НА КОЭФФИЦИЕНТ ТЕПЛООТДАЧИ В ВАШЕМ СОПЛЕ – СУДЯ ПО ФОТОГРАФИИ, ВЫ НЕ УЧЛИ ТУРБУЛЕНТНОСТЬ ПОТОКА НА СРЕЗЕ. Доктор X. NASA. Ксено перечитал сообщение. Сухо. По делу. Как он всегда и писал. Палец уже завис над кнопкой «отправить», когда он вдруг остановился, подумал несколько секунд и добавил в самом низу: НАУКА ЭЛЕГАНТНА. Вот теперь – отправить.