Часть 16. Стенания мухи.

Центр биологических исследований армии США . Штата Мэриленд. Четыре года до начала окаменения Год, который Ксено провёл в сияющих лабораториях Космического центра Джонсона, Стэнли провёл в сером аду ожидания. База «Оушеана» служившая местом службы, теперь превратилась в чистилище, где каждый день, вылет и каждая ночь без сна приближали его к решению, которое было уже принято, но не до конца осмысленно. Согласие на участие в проекте «Адам» было лишь первым шагом. За ним последовала бумажная волокита и бесконечные подписи под документами, содержание которых он едва ли понимал. Отказы от претензий, согласия на медицинские процедуры, подписки о неразглашении. Майор Кроу был рядом на каждом этапе, и его присутствие одновременно раздражало и странным образом успокаивало, как присутствие хирурга, который обещает, что операция пройдёт успешно. По ночам, лёжа в койке и глядя в потолок, Стэнли вёл бесконечные внутренние монологи. Он вспоминал слова Ксено год назад: «Учёный понимает, что человеческий мозг – это не компьютер, из которого можно просто удалить нежелательный файл». Тогда он не проникся этими опасениями. Теперь они возвращались к нему снова и снова, словно эхо, отражённое от стен пустой казармы. Он пытался понять на столько ли страх, сомнения, вина – то, от чего обещал избавить его Кроу, – были действительно лишними? Или Ксено прав, и, обрубив их, он обрубит что-то важное, что делало его самим собой? Но Кроу умел ждать. И особенно находить нужные слова. - Вы когда-нибудь задумывались, сержант, почему великие полководцы проигрывали битвы? - спросил Кроу, когда они сидели в временном кабинете Стэнли на базе. Майор расположился в кресле напротив, закинув ногу на ногу, и его шрам, пересекавший левую бровь, казался особенно отчётливым в резком свете настольной лампы. У него было резкое, сухое лицо с тяжёлыми скулами, прямым носом и упрямо сжатым ртом. Узкие, изменчиво-серые глаза следили за каждым движением лица собеседника. - Не из-за недостатка тактического мастерства или плохого оружия. Из-за эмоций. Гнев заставлял этих достойных мужей бросаться в ловушки. Страх – отступать, там, где победа была близка. Сомнение – медлить в решающий момент. Вы сами это знаете. Вы испытали это на себе. Стэнли молчал. Кроу подался вперёд, и его голос стал тише, доверительнее, как говорят не с подопытным, а сердечным другом. - Никто не забирает у вас человечность. Я просто предлагаю вам перестать быть рабом своих слабостей. Сыворотка не стирает личность, а лишь освобождает от того, что делает солдата уязвимым. Всё остальное останется при вас. Ваш ум, воля и преданность. Он выдержал паузу и нанёс удар, точно в цель, как всегда умел: - Сержант Хейл гордился бы вами, Снайдер. Он видел в вас то, чего не видели другие. И вы можете превзойти его ожидания. Можете превзойти собственного отца. Для этого нужно лишь согласиться стать тем, кем вы должны быть. Стэнли вздрогнул. Последние слова Хейла, произнесённые умирающим шёпотом среди руин Касба-Нур, вспыхнули в памяти, словно предупредительный сигнал: «Остерегайся Кроу» Хейл знал. Хейл предупреждал. Но тут же, словно по команде, перед внутренним взором Стэнли встали другие образы. Теперь сознание рисовало не Сэма в той проклятой серверной, а…Ксено, лежащего на полу, с тонкой струйкой крови из уголка рта, с остекленевшими чёрными глазами, устремлёнными в никуда. Его гениальный, невыносимый, абсолютно незаменимый друг – мёртвый. Потому что он, Стэнли, снова дрогнул и опоздал на долю секунды. Этому не бывать. Защищать будущее, которое построит Ксено его обет. А это требовало одного, чтобы Стэнли был сильным. Не только физически…. Решение было принято окончательно. *** Эксперимент назначили на конец февраля. Секретный исследовательский центр, где располагался отдел Тактических Эволюционных Решений, находился в получасе езды от Фредерика, штат Мэриленд, скрытый от посторонних глаз комплекс, примыкавший к знаменитому Форт-Детрику, главному центру биологических исследований армии США . Журналисты когда-то окрестили это место «лабораторией смерти», и теперь Стэнли понимал, что не для красного словца. Его привезли туда ранним утром, когда солнце ещё не показалось над холмами, и провели через серию обязательных процедур. Медицинский сертификат, затем прививки, анализы и бесконечные бланки от которых становилось дурно. Коридоры освещались холодным, безжизненным светом лабораторных ламп, который делал лица людей восковыми, а тени на них резкими. Повсюду сновали безликие фигуры в белых халатах; мужчины и женщины с одинаково пустыми, ничего не выражающими лицами. Охрана в военных формах с оружием, каменными непроницаемым взглядом следящяя за каждым шорохом, стояла у всех выходов и дверей, ведущих вглубь комплекса. Кроме Стэнли, здесь были и другие. Несколько подопытных мужчин, которые по физическим данным едва уступали ему. Крепкие, мускулистые, с военной выправкой и отсутствующими взглядами, эти суровые глыбы почти не разговаривали друг с другом. Лишь изредка обменивались короткими, ничего не значащими фразами. Каждый из них, как и Стэнли, пришёл сюда добровольно, надеясь стать чем-то большим, чем он был. Вся эта атмосфера действовала на сколько-нибудь адекватного человека угнетающе, но в подобных местах мало было адекватного. Вечером накануне эксперимента Кроу пришёл к Стэнли лично. Они встретились в небольшой комнате с пустыми белыми стенами больше похожей на больничную палату: металлическая койка, прикрученная к полу, единственное окно, забранное решёткой. Несколько мошек уныло мельтешили вокруг единственной лампы, бросавшей в пространство волны слабого света. Кроу был одет не в полевую форму, а в длинный белый халат, наброшенный поверх гражданского костюма, и от этого казался ещё более зловещим, чем обычно. - Завтра вы проснётесь новым человеком, сержант, - произнёс он торжественно. - Идеальным человеком. Стэнли сидел на краю койки, сцепив руки перед собой. Он посмотрел на Кроу и под холодным освещением лабораторных ламп кожа казалось бледной, с сероватым, усталым оттенком, будто за последние годы он чаще видел свет ламп в кабинетах и допросных, чем солнце. Через лицо тянулись шрамы: один пересекал бровь и спускался к переносице, другой резал щёку, третий цеплял губу и подбородок. Возможно это не боевые ранения, вдруг подумал Стэнли. Шрамы могли быть, напоминанием о собственном опыте Кроу, или о чьём-то ещё. - Почему вы так уверены, что эксперимент сложится успешно? - тихо спросил Стэнли. Улыбка Кроу вышла тонкой, как лезвие. - Потому что я долго наблюдал за вами, Снайдер. Очень долго. И лучшего кандидата для проекта «Адам» я ещё не встречал. Дело не только в прекрасной физической форме, хотя она, безусловно, важна. Солдат должен быть умён. Находчив. Прагматичен. У вас всё это есть. Он направился к двери, но на пороге остановился и бросил через плечо: - Завтра утром медицинский осмотр, затем основная процедура. Советую хорошо выспаться. Хотя, после завтрашнего дня сон вам больше не понадобится. Он вышел, и дверь с тихим шипением закрылась за ним. Стэнли не спал. *** Утро действительно началось с медицинского осмотра. Его провели через анфиладу промозглых комнат. Новая мебель, новая техника, мрачные стены, выкрашенные в стерильный белый цвет. Аппараты, чьё назначение оставалось для Стэнли загадкой, жужжали и пикали, считывая невидимые данные. Врачи – или те, кого он принимал за врачей, – измеряли его пульс, давление, брали кровь, прослушивали сердце. Их движения были отработанными и лишёнными какого-либо человеческого участия. Никто не говорил с ним, лишь молча привели в основную лабораторию – большое помещение, залитое всё тем же безжизненным светом. Вся она была уставлена мерцающими мониторами отбрасывающими на стены и лица призрачные зеленые блики; спутанные жгуты проводов струились по полу, теряясь среди угрюмых металлических стоек, а на них застыли ряды слепых приборов. В центре возвышалась длинная медицинская кушетка, на которой были закреплены специальные ремешки для рук и ног. Рядом стояли капельницы, шприцы, ампулы с прозрачной жидкостью, переливавшейся в свете ламп. На Стэнли остались только солдатские брюки. Холодный воздух лаборатории касался его обнажённой спины, и он чувствовал, как мышцы невольно напрягаются. Мысли в голове путались. Он пытался сосредоточиться, вспомнить что-то важное, но все слова и образы сливались в один сплошной, гудящий шум. - Ложитесь, - произнёс один из безликих мужчин в белом халате. Стэнли подчинился. Кушетка оказалась ледяной и твёрдой, он ощутил это спиной, когда опустился на неё, и прохлада мгновенно проникла в мышцы, заставляя их сжаться. Его руки и ноги закрепили ремешками, плотно, но не грубо, словно укладывали ценное оборудование которое нельзя повредить. К Стэнли подошли двое. Размытые фигуры в белых халатах, чьи лица были скрыты хирургическими масками. Один из них держал шприц с длинной, тонкой иглой. Стэнли почувствовал укол в вену, резкий, но почти сразу прошедший. Жидкость, холодная и чужеродная, потекла по вене, и он ощутил, как тело начинает тяжелеть, словно наливаясь свинцом. Затем его перевернули на живот. Он не сопротивлялся – ремешки держали крепко, да и сил уже почти не осталось. Холодная поверхность кушетки прижалась к его груди и щеке, вытягивая последние крохи тепла. Он услышал, как позади него что-то готовят – металлический лязг инструментов, приглушённые голоса, звук открываемого кейса. - Это финальная стадия, сержант. Инъекция в спинной мозг. Голос звучал глухо, словно из-под воды. Игла вошла в спину туда, где позвоночник был наиболее уязвим. Боль была такой острой, невероятной, что Стэнли показалось, будто его тело на мгновение перестало существовать, превратившись в чистый, ослепительно-белый сгусток страдания. Он попытался закричать, но крик застрял в горле, превратившись в сдавленный хрип. А затем сознание отключилось. *** Переписка с Сенку Ишигами началась как забавный курьёз, но очень скоро превратилась в нечто гораздо более серьёзное. Ксено, сам того не замечая, ждал каждого нового письма с тем же нетерпением, с каким в детстве ждал результатов очередного эксперимента. Мальчишка из Японии оказался не только талантливым самоучкой, но и прирождённым учёным, пусть пока и оперировал понятиями, которые Ксено освоил ещё в первом классе. Но в его расчётах, в его любительских чертежах, бесконечных вопросах сквозило то, что нельзя приобрести ни в одном университете мира: абсолютная, незамутнённая страсть к познанию. Спустя несколько недель после первого письма Сенку прислал видео. Это была короткая, дёрганая запись, явно сделанная на дешёвый смартфон. В кадре, среди завалов металлолома и самодельных станков, стояли двое мальчишек. Первый – невысокий, с умными карими глазами, в смешном медицинском халате, что больше мальца на несколько размеров и светлыми волосами, которые торчали вверх самым возмутительным образом, образуя на макушке нечто вроде зелёного лука. Ксено, взглянув на это архитектурное сооружение из волос, невольно усмехнулся. В глазах мальчишки горел лихорадочный огонёк, смесь любопытства, одержимости и абсолютной уверенности в собственной правоте. Второй парниша, маячивший на заднем плане, являл собой полную противоположность: крупный, простоватый, с абсолютно бестолковым выражением лица – он суетился вокруг Сенку, подавая инструменты и поминутно что-то роняя и выкрикивая. - «Это Тайджу» - представил его Сенку в следующем письме. – «Он мой подопотный кролик и по совместительству дубина! Но сто миллионов процентов верный друг!» Ксено улыбался, читая эти строки. Лучший друг, который таскает запчасти, не задаёт лишних вопросов и соглашается испытывать на себе очередное безумное изобретение. Всё это было до боли знакомо. Разница была лишь в одном: во взгляде Тайджу не было ни грамма того холодного ума и стального спокойствия, что всегда отличало Стэнли. Тайджу глядел на мир с обескураживающей наивностью, и Ксено подозревал, что если бы этот парниша попытался решить простейшее уравнение, его мозг издал бы звук перегретого процессора. Но Сенку это, кажется, не смущало. Он командовал Тайджу с той же властной уверенностью, с какой Ксено когда-то командовал Стэнли, и Тайджу – вот уж чудеса эволюции – подчинялся. Вопросы, которые задавал Сенку, были далеки от детских. Он спрашивал о коэффициентах теплового расширения сплавов, о методах подавления вибрационного горения, о способах охлаждения сопла без креоген-технологий. Ксено отвечал с энтузиазмом, какого давно не испытывал. Это было похоже на глоток свежего воздуха после долгого пребывания в душной комнате. Искренняя незамутнённая вера в науку, которую источал Сенку напомнила Ксено, того чего ему так не хватало в окружающих людях. Веру, которую он сам когда-то носил в себе и которую так старательно пытался сохранить, несмотря ни на что. Порой, увлёкшись перепиской, Ксено засиживался в своём кабинете глубоко за полночь. Окна Космического центра Джонсона темнели, коридоры пустели, и только свет настольной лампы выхватывал из темноты его сосредоточенный профиль и быстро бегающие по клавиатуре пальцы. Доктор Стержес, уходя домой, пару раз заглядывал к нему и лишь качал головой. - Вы снова развлекаетесь с вашим японским протеже? - спрашивал он с мягкой улыбкой. - Это не развлечение, - отвечал Ксено, не отрываясь от экрана. - Это инвестиция в будущее. Стержес смеялся и уходил, оставляя его одного в тишине остывающего здания. *** Параллельно с перепиской Ксено готовил проект, который должен был стать главным делом его жизни. Идея родилась не вдруг, она вызревала в его голове последние несколько месяцев, постепенно обрастая расчётами, схемами и техническими спецификациями. В ход пошли так же исследования представленные Ксено ещё на первом году работы в НАСА. Проект «Прометей». Название было, разумеется, неофициальным. Ксено придумал его сам, зная, что бюрократы из НАСА переименуют всё в какую-нибудь безликую аббревиатуру. Суть проекта была столь же амбициозна, сколь и элегантна: создать автономный энергетический модуль для будущей лунной базы, способный не только обеспечивать энергией жилые и исследовательские отсеки, но и производить топливо из лунного льда. Ксено рассчитал, что если разместить такую установку в кратере Шеклтона, где, по данным спутниковой разведки, содержались значительные запасы водяного льда, база могла бы существовать автономно годами, не нуждаясь в подвозе топлива и энергии с Земли. Проект включал три ключевые инновации. Во-первых, компактный ядерный реактор на основе тория – более безопасный и доступный, чем урановые аналоги. Во-вторых, система электролиза, способная расщеплять лунный лёд на водород и кислород с эффективностью, на тридцать процентов превышавшей существующие аналоги. И в-третьих, замкнутый цикл рекуперации, позволяющий использовать тепло, выделяемое реактором, для поддержания температуры в жилых модулях. КПД всей системы, по расчётам Ксено, приближался к девяноста двум процентам – цифра, которую никто до него не осмеливался даже обсуждать. Несколько месяцев он работал над проектом. Дни и ночи слились в одну сплошную череду расчётов, симуляций и правок. Стержес, заглядывая в его лабораторию, находил его неизменно на одном и том же месте: перед голографической панелью, с красными от недосыпа глазами и кружкой остывшего кофе. Наконец, в середине марта, Ксено поставил последнюю точку. Он отправил проект на рассмотрение в Директорат космических операций. Процесс этот был многоступенчатым и, по мнению Ксено, возмутительно бюрократизированным. Он знал, что его проект вызовет споры. Это была участь всех амбициозных и дорогих идей, но Ксено был уверен: цифры говорят сами за себя. Его расчёты безупречны. Его идеи смотрели в будущее. *** В начале апреля, когда Ксено всё ещё ждал ответа из экспертного совета, на его телефон пришло сообщение. Одно единственное, от Стэнли. «Дело сделано». Ксено замер, глядя на экран. Три сухих, ничего не значащих слова. Он перечитал их снова и снова, пытаясь вычитать между строк то, что его друг, по своему обыкновению, не счёл нужным сказать. Прошёл ли эксперимент успешно? Был ли тот самый эффект, который обещал Кроу? Или произошло что-то непредвиденное, что-то, о чём Стэнли не стал писать? Ксено пытался вспомнить, когда его друг утруждал себя сообщениями длиннее трёх слов. «Я – морпех». «Жив». «Понял». Краткость может и сестра таланта, но не в тех случаях, когда ты учёный и привык доверять данным. А данных у Ксено было лишь три слова. Он набрал ответ: «Как ты?» Ответа не последовало. Дни шли. Ксено всё чаще ловил себя на том, что думает о Стэнли: то во время лекции, или за расчётами, то посреди ночи, когда сон не шёл. Стоит ли встретиться? Но он не знал, где сейчас Стэнли и в каком состоянии. И боялся, по-настоящему боялся, что встретившись, увидит перед собой кого-то иного. Тем временем середина апреля. Деревья вокруг Космического центра покрылись свежей зеленью, и в воздухе запахло весной. А затем пришло уведомление. Проект «Прометей» не был утверждён. Ксено прочитал письмо трижды, прежде чем до него дошёл смысл написанного. Отказ. Экспертный совет отклонил проект «ввиду высокой степени риска и несоответствия текущим приоритетам бюджета». Никаких подробностей и конкретных замечаний. Просто «нет». - Это абсурд! - его голос эхом разнёсся по лаборатории, заставив доктора Стержеса, дремавшего в кресле, испуганно подскочить. - Они даже не удосужились объяснить! «Высокая степень риска»? Да это проект лунной базы, а не школьная поделка… Конечно, там есть риск! Но без риска не было бы ни «Аполлона», ни «Хаббла», ни… - Ксено, - мягко начал Стержес, снимая очки-полумесяцы и потирая переносицу, - может, стоит для начала узнать, кто именно отклонил проект? Иногда такие решения принимаются не из научных соображений, а из… - Я узнаю. - отрезал Ксено, уже накидывая халат. - Я узнаю, кто подписал этот отказ, и выскажу ему всё, что думаю о его научной компетенции и об уровне интеллекта, который, полагаю, находится где-то между уровнем садовой улитки и камня! Он развернулся и стремительно вышел, полы его белого халата взметнулись за спиной, словно крылья. Доктор Стержес, глядя ему вслед, тяжело вздохнул и снова водрузил очки на нос. Кабинет директора управления космических операций доктора Маркуса располагался на верхнем этаже административного корпуса, из окон которого открывался чудесный вид на тренировочный полигон для астронавтов и бескрайнее техасское небо. Ксено бывал здесь лишь однажды, в день своего назначения, и тогда эти окна показались ему символом открывающихся горизонтов. Теперь, стоя перед массивным дубовым столом и глядя на трёх членов экспертного совета, он чувствовал себя гладиатором, которого вызвали на арену, но забыли выдать оружие. Доктор Маркус седой, грузный мужчина с усталыми тусклыми глазами и манерами человека, который за тридцать лет службы повидал многое, держал в руках распечатку его проекта. «Прометей» уместился на ста семидесяти страницах, не считая приложений, и теперь эта стопка бумаги лежала на столе, как вещественное доказательство его поражения. - Доктор Уингфилд, - начал Маркус, и его голос звучал почти извиняющимся, - ваш проект гениален во всех смыслах. Экспертный совет единогласно признал его одним из самых многообещающих за последнее десятилетие. Ваши расчёты безупречны. Техническая документация выше всяких похвал. Если бы существовал рейтинг научной элегантности, «Прометей» занял бы в нём первое место. - Тогда мне решительно не ясна причина вашего отказа, ведь я… - начал Ксено, но Маркус поднял руку, останавливая его. Он сделал паузу, которая показалась Ксено нарочито длинной. - Однако, в настоящий момент у Директората другие приоритеты. Бюджет на этот год уже распределён. И, откровенно говоря, «Прометей» - это проект на десятилетие вперёд. Сейчас мы не можем себе этого позволить. - Что же тогда важнее? - Ксено шагнул вперёд, но старался чтобы голос не выдавал рвущегося наружу гнева. - Какие приоритеты могут перевесить создание автономной энергосистемы для лунной базы, которая в будущем могла бы стать перспективной альтернативой и на Земле ? Ториевый реактор. КПД под 90% и жизнь без отходов. Мы говорим о будущем человечества…. - О будущем. Да, - перебил его второй член совета, доктор Линдквист - высокий, сухощавый, с косматыми бровями и выпученными как у чихахуа черными глазами. - Но помимо будущего есть ещё и настоящее. Позвольте показать вам проекты, которые были признаны более… актуальными. Он развернул к Ксено планшет. На экране, сменяя друг друга, замелькали названия, которые показались Ксено до отвращения знакомыми. «Усовершенствованная система наведения для баллистических ракет морского базирования» - совместный проект с DARPA. «Разработка устойчивых к радиопомехам каналов связи для тактической авиации» - с пометкой «приоритетный, бюджет утверждён». «Исследование возможностей применения магнито-гидродинамических генераторов на военных кораблях» - снова Пентагон. «Создание портативного генератора электромагнитных импульсов»… - Понятно… - тихо произнёс Ксено даже не дочитав. Линдквист убрал планшет. Третий член совета – женщина с короткой стрижкой и ассиметричными бровями на вылет добавила, не меняя выражения лица: - Есть и гражданские проекты, доктор Уингфилд. Модернизация метеорологических спутников, например. Программа школьных экскурсий в центр управления полётами. Обновление интерфейса публичного портала НАСА… - Школьные экскурсии, - повторил Ксено. Его голос прозвучал так, словно он попробовал помои. - Школьные экскурсии важнее, чем автономная энергосистема? - У каждого проекта своя аудитория, - пожала плечами женщина. - И свои лоббисты в Конгрессе. В комнате повисла тишина. Ксено казалось словно он слышит голос Холта у себя за спиной: «система едина». Вот и первый удар. И вместе с этим в душе ощущалось ещё робкое шевеление чего-то нового похожего на холодную ярость. Не на привычное раздражение против бюрократов, а на нечто более глубокое и тёмное. - Я понял, - произнёс Ксено ледяным тоном. - Благодарю за разъяснения. Он развернулся и вышел, не дожидаясь ответа. *** В лаборатории было темно и тихо. Ксено не стал включать верхний свет, ему хватало холодного сияния голографической панели и нескольких мониторов, на которых всё ещё висели графики из его последних расчётов. Он сидел за рабочим столом, вертя в пальцах образец нового композитного материала – тонкую пластину, отливавшую синевой, которую он накануне синтезировал для теплового экрана гипотетического спускаемого аппарата. Работа над образцом требовала сосредоточенности и точности, и Ксено надеялся, что она отвлечёт его от мрачных мыслей. Дверь лаборатории резко открылась без стука. Ксено не нужно было оборачиваться, чтобы понять, кто вошёл: только один человек во всём Космическом центре позволял себе такую наглость. Звук её шагов, лёгких, но уверенных, и едва уловимый запах ацетона, намекающий о времяпровождении в химическом крыле. - Доктор Хайдеггер, - произнёс он, не поднимая головы. - Если вы пришли позлорадствовать над моими неудачами, то советую немедленно скрыться с глаз. Я сейчас не в том настроении, чтобы вести с вами научные диспуты… Ильза Хайдеггер, застывшая в дверном проёме, даже не шелохнулась. На ней был тёмно-бордовый лабораторный халат, который она носила поверх белой водолазки, а волны волос аккуратно падали на тонкие плечи. Чёрные губы изогнулись в знакомой ироничной усмешке, но Ксено этого не видел. - Научные диспуты? - переспросила она, делая шаг внутрь. - То, что происходило в столовой на прошлой неделе, было не диспутом, а односторонним разгромом. Не путай науку с избиением младенца, Уингфилд. Даже твой драгоценный коэффициент теплопередачи не смог тебя спасти. - Я не проиграл, а просто решил проявить великодушие… - Ах, великодушие! - Ильза всплеснула руками с преувеличенным восхищением. - Значит, когда ты, брызжа слюной, кричал, что мои данные по аминокислотам в кометном льду это «статистическая погрешность», то было проявлением великодушия? Какая трогательная забота. - Ваши данные действительно были статистической погрешностью, - парировал Ксено, по-прежнему не отрываясь от своего занятия. В голосе зазвенел знакомый металл. - Если вы называете три сигмы в зашумлённом спектре «открытием», то я - Папа Римский. Ильза рассмеялась низким, гортанным смехом, который Ксено находил одновременно раздражающим и почему-то совершенно не оскорбительным. - О, ты сегодня в ударе. Должно быть, отказ по «Прометею» пошёл тебе на пользу. Ничто так не обостряет ум, как крушение надежд. В нейробиологии это называется «посттравматическая когнитивная мобилизация». У крыс, кстати, она длится не дольше суток, но ты, я смотрю, решил побить рекорд. Ксено раздраженно обернулся. Ильза скрестила руки на груди и прислонилась плечом к стальному шкафу с реактивами. - Может, тебе в своём проекте стоило включить в расчёты такую переменную как «тупость экспертного совета»? - Я включил, - буркнул Ксено не отрывая глаз от девушки. - Просто значение оказалось выше, чем позволял диапазон моих приборов. - Для такого самоуверенного засранца уж больно быстрая капитуляция… - Это не капитуляция! Я просто… я временно пересматриваю стратегию. - Пересматриваешь стратегию, конечно. Звучит куда более приемлемо, чем «меня прокатили эти безмозглые бюрократы и от обиды я спрятался в своей лаборатории». Должно быть, ты долго тренировался перед зеркалом. - У вас поразительная способность появляться именно тогда, когда вы меньше всего нужны, - процедил Ксено, возвращаясь к своему образцу и делая вид, что измеряет его толщину микрометром. - Чего вы хотите? Очередного раунда? Ильза не ответила сразу. Она прошлась по лаборатории, разглядывая разложенные на столах чертежи и образцы. На мгновение её взгляд задержался на голографической модели лунной базы, всё ещё вращавшейся в центре комнаты, и в нём промелькнуло что-то похожее на одобрение. - Знаешь, в чём твоя проблема, Уингфилд? - спросила она, и в её голосе исчезла насмешка. Осталось что-то другое, более серьёзное. - Ты мыслишь слишком масштабно. Замахнулся сразу на лунную базу, но они бюрократы, а не учёные. Они не видят дальше следующего бюджетного цикла. - Я это уже понял, - неохотно проговорил Ксено. - Спасибо, за столь очевидный анализ… - Но это так, ты напугал этих дураков. Для выполнения больших планов, - она обвела рукой голографическую модель, - следует начать с более мелких целей. Разбей своего «Прометея» на части. Предложи им что-то, что они смогут понять. Что-то, что уместится в их бюджет. А остальное – потом. Ксено поднял на неё взгляд. Впервые за долгое время он не чувствовал желания немедленно возразить. Напротив, в её словах был тот самый рациональный холод, который он так ценил в хороших научных оппонентах. - Допустим, - медленно произнёс он. - Допустим, в этом есть доля смысла. - В этом есть больше смысла, чем ты думаешь, - поправила Ильза. Ксено молчал, наблюдая за ней. Потом, когда тишина неприлично затянулась, он задал вопрос, который крутился в голове с момента её появления: - Зачем вы сюда пришли? – его голос прозвучал почти устало. Ильза обернулась. Бледно-коричневые, густо подведённые глаза встретились с его глазами, и на мгновение Ксено показалось, что он видит в них что-то, чего не замечал раньше. - Вас послал Стержес? - скептически уточнил он. Вновь на её лице скользнула улыбка, которая всегда выводила Ксено из себя своей непроницаемостью. - Мне скучно, Уингфилд, - произнесла она, засовывая руки в карманы халата. - Скучно бить язвительными стрелами морально уничтоженного противника. Где удовольствие в том, чтобы добивать лежачего? Как бы сказал один мой знакомый - это абсолютно неэлегантно… Так что, - она направилась к двери, и её каблуки снова зацокали по плитке, - соберись, приведи себя в порядок и возвращайся в строй. Я хочу, чтобы в следующий раз ты хотя бы попытался оказать мне достойное сопротивление. Она направилась к выходу, когда Ксено вдруг произнёс: - Хайдеггер... - Да? - Вы невыносимы. - Я знаю, - ответила она не оборачиваясь, и в её голосе звенела усмешка. - Именно поэтому ты меня и терпишь. В сугубо научном смысле, разумеется. Ксено проводил её взглядом, и в его голове впервые промелькнула мысль, которую он никогда не ожидал у себя найти: доктор Ильза Хайдеггер была не такой уж и неприятной. Может быть, даже полезной, в сугубо научном смысле, разумеется… Но вслед за этим теплом пришла и другая холодная, отрезвляющая мысль. Даже доктор Хайдеггер, блестящий учёный с публикациями в Nature и открытиями мирового уровня, ничего не могла поделать. Была вынуждена играть по правилам, которые устанавливали вовсе не учёные. «Бюджет не утверждён», «приоритеты другие», «не в этом году». Кто решал всё это? Люди, которые не отличили бы дифференциальное уравнение от счета за электричество. Политики. Генералы. Бюрократы. Вся эта армия безмозглых посредственностей, которая распоряжалась плодами чужого гения, как дети распоряжаются дорогими игрушками не понимая их ценности и ломая при первой возможности. Такой порядок был отвратителен. *** Следующий год стал для Ксено годом малых проектов. Он решил разбить «Прометея» на несколько независимых направлений, каждое из которых могло быть реализовано в рамках текущего бюджета и без привлечения внимания Пентагона. Идею подал, сам того не зная, всё тот же Сенку Ишигами: в одном из писем мальчишка упомянул, что его главная проблема жаропрочный материал для сопла. «Если бы кто-то изобрёл такой, то даже любители могли бы строить нормальные ракеты», - написал он, и Ксено вдруг осознал: это и есть ключ. Так родился проект «Гефест» - разработка жаропрочного композитного материала на основе никелевого суперсплава с добавлением керамических наночастиц. Материал получился легче титана, но при этом выдерживал температуры до двух тысяч восьмисот градусов Цельсия – идеально для ракетных сопел. Проект был скромным, бюджет смехотворным по сравнению с «Прометеем», но именно он принёс Ксено новый успех. Через полгода после начала работ опытный образец прошёл испытания в аэродинамической трубе, и результаты превзошли все ожидания. Затем был проект «Аргус», система долговременного хранения криогенного топлива на орбите, над которой Ксено работал вместе с доктором Стержесом. Старик, казалось, и сам помолодел лет на десять, когда увидел первые расчёты. По вечерам они сидели вдвоём в лаборатории, попивали кофе (Стержес свою неизменную незажжённую трубку) и обсуждали, как лучше разместить криогенные баки на орбитальной платформе, чтобы минимизировать потери от испарения. Эти тихие вечера были для Ксено редкой отдушиной в череде бесконечных бюрократических баталий. Временами, глядя на успех «Гефеста» и «Гелиоса», он почти забывал о горечи, оставшейся после отказа по «Прометею». Почти. Но стоило прочитать очередную новость о том, что Конгресс выделил миллиарды долларов на модернизацию ядерного арсенала, а НАСА в очередной раз урезали бюджет «ввиду пересмотра приоритетов», - и гнев возвращался. Холодный, расчётливый, уже не похожий на детские вспышки ярости в столовой. Этот гнев оседал где-то глубоко и медленно кристаллизовался, превращаясь в нечто иное. В ненависть. Ксено всё чаще думал о том, что вся человеческая цивилизация от колеса до марсохода, от антибиотиков до квантового компьютера, была построена руками учёных. Не политиков или банкиров. Их имена забывались, а лица стирались из учебников, но именно они, безымянные гении в пыльных лабораториях, двигали человечество вперёд. И при этом, - какая чудовищная, вопиющая несправедливость! - они были лишь инструментами для достижения целей, которые ставили перед ними люди, не способные даже понять сути их работы. Однажды он поймал себя на этой мысли в столовой, наблюдая за коллегами. Доктор Кейн оживлённо рассказывал о новом военном контракте, и его глаза горели от восторга – ему наконец-то одобрили финансирование. Ксено смотрел на него и чувствовал не радость, а презрительное недоумение. Неужели он не понимает? Ксено отодвинул тарелку и вышел из столовой, не проронив ни слова. В тот вечер он долго сидел в лаборатории, глядя на звездный простор неба и думал о том, как странно устроен мир. И тогда впервые, ещё не как зрелая мысль, а как смутный, едва уловимый импульс, ему пришло в голову возможное решение: а что, если всё было бы иначе? Что, если бы учёные сами решали, каким путём идти человечеству? Если бы наука перестала быть служанкой политики, а стала её хозяйкой? Он тряхнул головой, отгоняя эту мысль. Она казалась слишком радикальной и что уж говорить..... заманчивой… Проект по разработке автономного космического зонда для исследования гелиосферы, был отклонён через три недели после подачи. Формулировка отказа гласила: «недостаточная обоснованность научной миссии». Ту же участь разделил проект орбитальной платформы для сборки межпланетных кораблей. Его отклонили как «преждевременный и не соответствующий текущей дорожной карте НАСА». Проект по созданию нового типа ионного двигателя, способного сократить время полёта к Марсу вдвое, был заморожен на стадии предварительного рассмотрения. «Ввиду неопределённости с финансированием на следующий финансовый год». Каждый отказ Ксено встречал по-разному. Иногда холодным, расчётливым спокойствием, за которым следовали многочасовые переработки документации, иногда – вспышками ярости, когда его гневные тирады разносились по коридорам центра, заставляя коллег спешно закрывать двери. Но теперь к этим привычным реакциям добавилось что-то новое. Он перестал обсуждать свои планы. Перестал делиться идеями на общих собраниях. Его ответы на вопросы коллег становились всё короче и суше. «Над чем работаете, доктор Уингфилд?» «Так, ничего особенного». «Какие планы на следующий квартал?» «Посмотрим». Он больше не пытался переубедить экспертный совет. Он просто отправлял проект за проектом, получал отказ за отказом и молча откладывал документацию в растущую стопку в углу кабинета. Эта стопка стала для него своеобразным памятником человеческого скудоумия. Доктор Стержес, наблюдая за этими метаниями, однажды заметил: - Вы напоминаете мне муху, которая бьётся о стекло. Стекло не открывается, но муха упрямо продолжает. - И что, по-вашему, следует делать мухе? - раздражённо спросил Ксено. - Прекратить биться? - Нет, - мягко ответил Стержес. - Просто проверьте, может быть, рядом есть открытое окно. Но окна, казалось, были закрыты все, а стёкла становились всё толще и толще. Он пробовал всё. Проект «Атлант» - создание многоразового лунного посадочного модуля, был отклонён с пометкой «не приоритетно». Проект «Заря» - новая система жизнеобеспечения для дальних полётов, ушёл в архив без объяснения причин. Проект «Колумб» - программа исследования лунных пещер с помощью автономных роверов, получил отказ в последний день квартала, когда бюджет был уже закрыт, и Ксено подозревал, что это было сделано намеренно. После «Колумба» он перестал ходить в общую столовую и появляться на необязательных собраниях. Его лаборатория стала его крепостью, единственным местом, где он всё ещё чувствовал себя хозяином положения. Только здесь, среди чертежей и прототипов можно было позволить себе думать о будущем так, как считал нужным, строить планы, которые никто не мог отклонить. Единственной приятным моментом оставалась переписка с Сенку Ишигами. Мальчишка из Японии рос не по дням, а по часам, его расчёты становились всё сложнее, вопросы всё глубже. Ксено находил в этих письмах то, чего ему так не хватало в Космическом центре: чистую, незамутнённую веру в то, что наука может изменить мир. Но и здесь его отравляла тревога. Однажды, перечитывая очередное восторженное письмо Сенку Ксено вдруг поймал себя на мысли, что видит в нём себя. Того мальчика, который когда-то запускал ракеты на Уолнат-Бич и верил, что мир с радостью примет его открытия. «Когда-нибудь и ты столкнёшься с реальностью», - подумал он, и в этой мысли не было злорадства, лишь затаённая горечь. Он смотрел на фотографию Сенку, на его торчащие светлые волосы и горящий взгляд, и думал: «Ты ещё не знаешь. Ты ещё веришь, что твои идеи будут оценены по достоинству. Но однажды ты поймёшь, что мир не готов к гениям. Что система пережуёт тебя и выплюнет, как пережевала тысячи других». «Миру нужен кто-то, кто положил бы конец всей этой глупой суете. Миру нужен гений, который объединил бы всех учёных, повёл бы их за собой и построил бы будущее, которого мы достойны». Взгляд невольно упал на склонившуюся от своего веса башню из папок и думал: «Я мог бы стать этим гением. Начать всё заново, с чистого листа. Без бюрократов, политиков, военных и прочей мерзости. Только разум, наука и элегантность». Но это всё ещё были лишь мысли. Мысли, которые он не решался произнести вслух. Мысли, которые он прятал от коллег, от Стержеса, от Стэнли, даже от самого себя. Мысли, которые пока что оставались погребёнными под горой неутверждённых проектов, но которые ещё живы и ждут своего часа. Стэнли молчал. На звонки не отвечал. Сообщения оставались непрочитанными. Ксено набирал номер снова и снова, пока однажды не услышал в трубке механический голос: «Абонент временно недоступен». Он злился. Лето в Хьюстоне было в самом разгаре. За окнами лаборатории цикады выводили свои бесконечные трели, а воздух плавился от жары. Ксено сидел в своём кабинете, глядя на монитор, где только что открылось очередное уведомление. Он уже знал, что там будет написано, ещё до того, как прочитал первую строку. «С сожалением сообщаем… пересмотр бюджета… не в этом году…» Он закрыл глаза и медленно выдохнул. Потом открыл почту и начал набирать новое письмо. На этот раз не Сенку. На этот раз по адресу, который он два с половиной года назад поклялся никогда не открывать. «Профессор Крейг Холт…»