Часть 17. Механика распада.

Два с половиной года до начала окаменения. Ксено воспринимал возвращение в Aegis Continuum Labs как подписание долгосрочного перемирия с реальностью, условия которого были изучены лишь сейчас. Профессор встретил его без упрёков и торжества, он был слишком умён для столь примитивного злорадства. Вместо этого Холт просто подвинул Ксено папку с техническим заданием и произнёс: «Рад, что вы вернулись. У меня есть для вас кое-что интересное». И Ксено, не тратя времени на прелюдии, открыл папку и погрузился в работу. Никаких сантиментов, только формулы, спецификации и сроки. Именно так, как ему и требовалось. Совет Холта, данный несколько лет назад, наконец-то обрёл практический смысл. Чтобы получить власть, способную изменить систему, следовало сперва стать частью этой системы, принять её правила, темп, циничную логику и возглавить. Ксенo решил последовать этому плану с методичностью, с какой когда-то штурмовал научные вершины. Несколько лет поработав на Пентагон, а затем, накопив ресурсы и влияние, он сможет потихоньку внедрять собственные идеи. В конце концов, даже величайшие умы человечества начинали с обслуживания чужих интересов, прежде чем получить возможность диктовать свои. Должность приглашённого эксперта в НАСА сохранялась за Ксено, формально он оставался сотрудником Космического центра Джонсона, но появлялся там всё реже – раз в две недели, чтобы просмотреть текущие отчёты, подписать бумаги и выслушать очередную порцию сожалений от доктора Стержеса. Пожилой астрофизик воспринял решение Ксено с плохо скрываемой горечью. В их последнем разговоре, состоявшемся поздним вечером в опустевшей лаборатории, Стержес долго молчал, потирая переносицу, а потом произнёс тихо, без обычного добродушия: «Вы всегда говорили, что наука не должна быть служанкой политики, мой мальчик. Что же заставило вас передумать?» Ответа, которого пожилой астрофизик смог бы принять, у Ксено не было. Первым проектом, который Холт передал ему после возвращения, стала разработка гиперзвуковой крылатой ракеты нового поколения. Оружия, способного маневрировать на скорости свыше пяти махов и оставаться практически неуязвимым для существующих систем ПВО. Пентагон называл это «прорывной технологией сдерживания», а Ксено мысленно окрестил «очередной игрушкой для военных». Однако задание было технически интересным. Ксено погрузился в расчёты с головой, и с удивлением обнаружил, что работа увлекает его куда сильнее, чем он ожидал. Последовали другие проекты. Плазменный рельсотрон для корабельной артиллерии, способный разгонять снаряд до семи махов. Кинетический барьер для бронетехники, основанный на модифицированной версии его же LENS-7. Автономные дроны-перехватчики с элементами искусственного интеллекта. Каждый новый проект был сложнее предыдущего, и каждый уносил его всё дальше от той наивной веры в чистую науку, которую он когда-то исповедовал. Ксено начал ощущать перемены в себе не сразу. Сперва это были мелочи: он перестал интересоваться, куда именно отправятся его разработки. Затем, более крупные штрихи, такие как равнодушие, читая в сводках новостей о боевом применении систем, созданных при его участии. Пятьдесят три гражданских в Пакистане когда-то лишили его покоя, но теперь же бесчисленные цифры потерь воспринимались как абстрактные данные, не более значимые, чем показатели температуры в аэродинамической трубе. Ненависть, сменив форму, продолжала сжигать нутро. Раньше Ксено ненавидел конкретных людей: Холта, военных, бюрократов, теперь же презрение приобрело куда более исполинский масштаб. Презрение его теперь распространялось на человечество в целом, за его невежество, за готовность тратить миллиарды на оружие, за неспособность увидеть дальше следующего бюджетного цикла. Но с особой горечью он презирал коллег-учёных, всех этих талантливых, блестящих людей, которые покорно склоняли головы перед системой, принимая её правила без единой попытки что-либо изменить. Такая пассивность казалась формой добровольного рабства. Идея лунной базы, когда-то бывшая путеводной звездой, спустя годы представлялась инфантильной фантазией. Он всё ещё помнил чертежи и расчёты, но всё это казалось беспочвенным прожектёрством, не имеющим отношения к реальности. А заключалась реальность в том, что человечество предпочитало вкладывать ресурсы в уничтожение, но ни как в не созидание, и с этой реальностью следовало работать. Цинизм Холта, когда-то вызывавший острую аллергию, теперь прорастал в нём самом. Ксено больше не спорил с профессором о моральных аспектах их работы, а лишь делал своё дело с той же неукоснительной безупречностью как и всегда. Если Холту нужна была система, способная уничтожить цель за триста километров, Ксено создавал её. Если Пентагон запрашивал алгоритм для координации атаки дронов, Ксено писал этот алгоритм. Он больше не пытался отделить науку от её применения – в этом не было больше смысла. Но по-настоящему он ощутил глубину перемен, лишь когда однажды утром, стоя перед зеркалом и застёгивая ворот рубашки, поймал себя на мысли, что не может вспомнить, когда в последний раз говорил с людьми о чём-то кроме работы. *** Башня «Эгида». Риверсайд, штат Невада. Электронный будильник, выверенный с точностью до миллисекунды, сработал ровно в 6:00. Ксено открыл глаза прежде, чем прозвучал второй сигнал, и несколько секунд смотрел в потолок, отсчитывая дыхательные циклы – ритуал, позволявший коре головного мозга плавно перейти в состояние бодрствования без стрессового выброса кортизола. В 6:03 одеяло было откинуто и босые опустились ноги на подогреваемый пол спальни. Температура в помещении составляла девятнадцать градусов, влажность – пятьдесят два процента: параметры, которые он лично запрограммировал в климат-контроле при переезде. Квартира располагалась на двадцать четвёртом этаже жилого комплекса «Эгида-Тауэр» - стеклянной башни, построенной Холтом для ведущих сотрудников. Из широких панорамных окон открывался вид на пустыню Мохаве, что в предрассветных сумерках казалась безжизненной серой равниной, над которой медленно разгоралась полоска бледного золота. Ксено был равнодушен к здешним красотам. Он фиксировал смену оттенков как параметр в расписании: если небо приобрело нужный тон, до выхода остаётся сорок две минуты. В 6:10 он чистил зубы, отсчитывая про себя секунды, пока свободной рукой пролистывал на планшете сводку ночных новостей: «Конгресс одобрил...», «Пентагон запросил...», «Испытания новой системы...». Ничего нового. Ничего интересного. В 6:15 - душ, температура воды тридцать восемь градусов, давление три атмосферы. Гель без запаха: ароматизаторы отвлекали обонятельные рецепторы, создавая ненужный информационный шум. Полотенце после использования отправлялось в герметичный контейнер. Гардероб был организован с библиотечной точностью. Рубашки висели по дням недели с градацией оттенков от белого к серому. Среда означала рубашку цвета слоновой кости с микроскопическим геометрическим паттерном. Брюки тёмные, носки серые хлопковые, ремень матовый чёрный со стальной пряжкой. Ксено одевался методично, застёгивая пуговицы снизу вверх, привычка, экономившая, по его расчётам, до семи секунд. Перед зеркалом он проводил ровно четыре минуты. Сначала волосы. Платиновые, почти белые, они были его единственной уступкой эстетике, и он работал расчёской с точностью, не уступавшей лабораторным манипуляциям. Безупречный начёс, достаточно высокий, чтобы придать силуэту характерную дерзость, но не настолько, чтобы выглядеть вульгарно. Каждая прядь лежала под выверенным углом, и общая архитектура причёски напоминала больше инженерное сооружение, чем результат парикмахерского искусства. Он осмотрел себя критически, отмечая детали с безжалостностью лабораторного сканера. Мешки под глазами, заработанные бессонными ночами над чертежами, стали заметно темнее, делая его выступающие глаза , чёрные, без единой крапинки, визуально ещё больше. Во взгляде сквозило, всеобъемлющее презрение, обращённое ко всему, что его окружало. Ксено смахнул с лацкана чёрного пальто несуществующую пылинку, поправил галстук, тонкий, красный, завязанный идеальным виндзорским узлом. С полки под зеркалом, где в идеальном порядке лежали бумажник из углеродного волокна, ключи и стальной брелок в форме шестерёнки, он взял чокер в виде простого ремешка из чёрной кожи с застёжками, который носил на шее поверх воротника. Когда-то, ещё до возвращения в «Эгиду», он надел его впервые, поддавшись суеверному порыву. Теперь это вошло в привычку. Ксено не признавал символы, но этот нёс в себе смысл. Его гениальность, талант и десятилетия обучения – всё это было заковано в ошейник и передано на добровольную службу, и в этой добровольности заключалась особая, извращённая ирония, которую мог оценить только он сам. В 6:30 он вышел на кухню. Завтрак был съеден стоя, под просмотр графика на день: встреча с Холтом в девять, тестирование прототипа в одиннадцать, видеоконференция с DARPA в четырнадцать, документация до девятнадцати, в двадцать – НАСА. День расписан по минутам, как и каждый день до него, как и каждый день после. В 6:45 Ксено взял смартфон. Календарь показывал первое октября. «Надо же, в суете дел совсем забыл…» - пронеслась мимолетная мысль. «Двадцать семь значит… » Уведомления показывали дежурное «Доброе утро» от Холта, пара писем от коллег из «Эгиды» с пометками о ходе испытаний, сообщение от Стержеса. Ксено пробежал глазами по списку и, не открыв ни одного, пролистнул дальше. Палец скользнул в самый низ, туда, где в алфавитном порядке контактов застыла одинокая строка. «Стэнли». Чат был пуст. Последнее сообщение, «дело сделано» отправленное год назад, сиротливо висело в правой части экрана. Ксено несколько секунд взирал на эту пустоту, лицо оставалось безучастным, но пальцы, сжимавшие корпус телефона, побелели на костяшках. Резким, агрессивным движением смартфон был отправлен в карман пальто. *** День в «Эгиде» прошёл по обычному, выверенному до секунды расписанию и Ксено отработал его с механической точностью, не позволяя себе отвлекаться на посторонние мысли, но к вечеру обнаружил, что для завершения текущих расчётов ему необходимы данные из архива Космического центра – старые спецификации по теплообменным узлам, которые он, уходя из НАСА, оставил на своём рабочем компьютере. Копий в «Эгиде» не хранилось: тогда, два с половиной года назад, ему и в голову не могло прийти, что эти чертежи когда-нибудь понадобятся для военного проекта. Он выехал в Хьюстон затемно и добрался до Центра Джонсона около десяти вечера. Коридоры уже опустели; редкие сотрудники ночной смены, попадавшиеся навстречу, провожали его удивлёнными взглядами, ведь бывший глава отдела перспективных энергетических систем появлялся здесь теперь не чаще раза в месяц, и каждый его визит воспринимался почти как событие. Ксено не стал задерживаться в лабораторном крыле: забрал с рабочей станции нужные файлы и уже направлялся к выходу, когда путь его, по давней привычке, пролёг через главный зал Центра управления полётами, где обычно собирались астронавты перед очередной миссией. Зал был погружён в полумрак: длинные ряды пустующих кресел уходили в тень, и лишь широкий экран на всю стену у центрального входа жил собственной, безмолвной жизнью. Под сводчатым потолком, терявшимся в темноте, плыли далёкие звёздные системы, спиральные рукава галактик и переливающиеся туманности, а в самом сердце этой бесконечной панорамы висела Земля, окружённая непроницаемым мраком. На фоне экрана освещаемая холодным мерцанием стояла Ильза Хайдеггер в излюбленном тёмно-бордовом лабораторном халате. С того дня как Ксено сообщил ей о своём возвращении к Холту, им так и не довелось поговорить, а их случайные пересечения в коридорах ограничивались сухими кивками. Сейчас он вновь намеревался пройти мимо, будто не заметив, - дела не ждали, да и настроения для очередной пикировки не было вовсе. Но вместо этого он неожиданно для себя замер у входа и остался стоять, засунув руки в карманы чёрного пальто глядя на неподвижный силуэт девушки. Она знала о наблюдателе, но тем не менее продолжала молча созерцать просторы космоса. Ксено беззвучным шагом направился к экрану и остановился в паре метров продолжая изучать спину доктора Хайдеггер. - И как мы одиноки среди этих безликих миров. - Голос Ильзы звучал тихо и без обычной язвительности. - Ты веришь в существование иных форм жизни, Уингфилд? Ксено ответил лишь после продолжительной паузы: - Отрицать такую возможность было бы научным высокомерием. В космосе бессчётное количество звёзд и планет, и где-то неизбежно должны сложиться благоприятные условия. Другое дело, что эти существа, - он усмехнулся краем губ, - едва ли склонны к самоуничтожению, в отличие от людей. - А в Бога, веришь? Ксено продолжал сверлить взглядом её спину, раздражённый тем, что не видит лица и не может понять, куда она клонит. - Многие религии слишком любят ставить человека в центр мироздания, - продолжала Ильза. – С пришельцами у такой картины мира начинаются проблемы. Значит ли это, что если мы верим в пришельцев, то не верим в Бога? Как ты разрешаешь это противоречие? - Что ж, - Ксено чуть пожал плечами, - в этом плане я агностик, доктор Хайдеггер. Есть бог или нет, мне, по правде говоря, всё равно. Вопрос существования высших сил не поддаётся экспериментальной проверке, а значит, не представляет научного интереса. Ильза наконец медленно развернулась. Тонкая прядь волос выбилась из высокой причёски и упала на лицо, но она не стала её поправлять. Сегодня глаза Ильзы не были обведены чёрным и от этого казались моложе, даже наивней. Почти. - То есть ты признаешь, что в метафизических вопросах твоё познание ограничено? Это что-то новенькое. Доктор Уингфилд допускает существование непознаваемого?! - Ну, я не всеведущ, - сухо ответил он. - А что насчёт вас? Ильза плавно подошла ближе, стук её каблуком эхом отдавался в пустом зале. Она находилась на той дистанции, которую сам Ксено называл «нарушением личного периметра» и на которой, как он давно заметил, только она одна и имела привилегию находиться. В нос ударил запах ацетона и сладкого парфюма. Ксено продолжал это сочетание находить непозволительно отвлекающим. - О, я верю, - произнесла она, глядя ему прямо в глаза. - И в то, и в другое. Для пришельцев и для нас с тобой существует один Бог. - А как же «и сотворил по образу своему…»? Боюсь, ваша теология не выдержит столкновения с существом, у которого, скажем, три глаза и хитиновый панцирь. - Спишем это на несовершенство человеческих интерпретаций, - отмахнулась Ильза. - Под «образом» вполне может подразумеваться разум. Способность думать, познавать. В этом смысле ты создан по образу божьему ничуть не меньше, чем какой-нибудь разумный моллюск с Альфа Центавра. - Допустим, - медленно произнёс Ксено, и в его глазах вспыхнул знакомый огонёк, что обычно предвещал начало очередной интеллектуальной дуэли. - Но вы исходите из земной парадигмы. А что, если за её пределами сформировались совершенно иные создания, не руководствующиеся человеческими законами логики, не разделяющие наши представления о разуме как таковом? Существа, чей эволюционный путь пролегал в среде, настолько чуждой земной, что само понятие «мышления» в нашем понимании к ним неприменимо. Они могут не знать ни науки, ни религии, ни морали просто потому, что их когнитивные процессы построены на принципах, которые люди даже не способны вообразить. Что тогда? Они тоже созданы по образу божьему? Ильза смотрела на него несколько секунд, и в её янтарных глазах плясали золотистые искорки. С такого расстояния Ксено удалось даже разглядеть пару тёмных пятнышек на радужной оболочке. - Мне будет не хватать наших бесед… Ксено резко вскинул голову, но она уже отступила на шаг. - Вы не ответили на вопрос, доктор Хайдеггер… - Оставлю тебе пищу для размышлений, - ответила она, направляясь к лифту. А затем что-то вытащив из кармана халата швырнула это в сторону Ксено. В последний момент, по инерции он успел схватить увесистую картонную коробку. - С днём рождения… - бросила Ильза на последок прежде чем двери лифта плавно закрылись. Изумленный такой осведомленностью, Ксено целую минуту беспомощно глядел на своё отражение в серебре лифта. Внутри коробки лежало кольцо, простое, без гравировки и украшений, идеально гладкое, словно его только что извлекли из лабораторной центрифуги. Металл был холодным, но быстро начал нагреваться от тепла его руки. - Платина, - произнёс он в пустоту, констатируя. - Девяносто пять процентов чистоты, судя по весу… Он ещё несколько секунд смотрел на кольцо, лежавшее на ладони, затем медленно, почти задумчиво сжал его в кулаке. Земля на гигантском экране всё так же висела в пустоте – одинокая, голубая, окружённая непроницаемым мраком.