Глава 6. Настоящие друзья

«Друзья — это не те, кто всегда соглашается с тобой, а те, кто готов поддержать тебя, даже когда ты ошибаешься.»

— Ходжинс, Bones

      Грейнджер медленно поднялась по лестнице, ведущей в её небольшую квартиру в окрестностях Лондона. Достала ключи, но не вставила их в замочную скважину — замерла на пороге, будто сама дверь была границей между двумя мирами: одним — наполненным бесконечным бегом, делами, расследованиями — и другим, глухим, безмолвным, где её ждала только тишина.       Крукшанкс, учуяв её, возмущённо мяукнул, требуя внимания, и принялся метаться по коридору, цепляя когтями ковёр. Она невесело усмехнулась, покачала головой. С некоторых пор возвращение домой стало пыткой. Одиночество встречало её первым, пробираясь ледяными пальцами под кожу, оплетая сердце тягучей, удушающей пустотой. Оно было в тишине, в тёмных углах комнаты, в холодной постели, в отсутствии чужого дыхания рядом. Оно стало её тенью, вплелось в саму её суть.       Она боялась этой тишины. Боялась себя в ней.       Почти машинально она наконец провернула ключ в замке, и дверь с лёгким скрипом поддалась. В квартиру ворвались уличные огни, мягко разбавляя полумрак. Внутри было по-домашнему уютно: на стеллажах громоздились книги, с кухни тянуло пряным ароматом трав, на подоконнике горела зачарованная свеча, отбрасывая тёплые отсветы на стены. Крукшанкс, ворчливо фыркнув, обтерся о её ногу и отправился в кресло, свернувшись там мягким рыжим клубком.       Ему здесь было хорошо.       А ей?       Она сделала шаг внутрь и закрыла за собой дверь, но уюта, который источала эта квартира, не чувствовала. Всё это было декорацией. Тёплой, правильной, но не живой. Она пыталась заполнять пустоту — травами, свечами, привычками, но пустота не уходила. Она заполняла её саму.       Работа отвлекала, работа давала цель. Она хваталась за дела, брала больше, чем могла вынести, погружалась в расследования с отчаянностью утопающего, цепляющегося за последнюю кромку льда. Если не найти убийц Виктора, то хотя бы не дать мраку сожрать себя изнутри.       Только получалось скверно.       В глубине души Грейнджер признавалась себе, что скучает по Бостону. По его старым мостовым, где каждый камень хранил отголоски истории. По тихим улочкам с краснокирпичными домами, где прошлое не конфликтовало с настоящим, а мирно сосуществовало с шумными кафе, книжными лавками и запахом свежесваренного кофе. По осени, когда город укрывался золотым покрывалом, и воздух был пропитан ароматом корицы, яблочных пирогов и горячего сидра. По праздникам, которые здесь умели праздновать по-настоящему: с тыквами на Хэллоуин, с уютными застольями на День благодарения, когда из распахнутых окон доносились ароматы индейки и тыквенного пирога, а на улицах зажигались первые гирлянды в преддверии Рождества.       Но больше всего она скучала по их маленькой квартире, спрятанной на последнем этаже старого дома с облупившимися перилами и узкими лестничными пролетами. Виктор всегда ворчал, что лифт там вечно сломан, но, едва переступая порог, неизменно улыбался.       Там осталось её счастье.       Она с увлечением украшала квартиру в стиле бохо: мягкие подушки с этническими узорами заполняли диван, стены украшали акварели с видами природы, а на полу лежал уютный, немного выцветший ковёр, который она нашла на блошином рынке и бережно оттирала от пятен, пока Виктор смеялся, называя её самым упрямым человеком в мире. В углу громоздилась их маленькая библиотека — вперемешку стояли книги по зельеварению, магические трактаты и романы, которые они любили читать вслух перед сном.       Они смеялись, спорили, превращали в ритуал даже самые простые вещи. Например, утренний кофе: она любила черный и крепкий, Виктор — с молоком и без сахара, но в выходные он неизменно варил для них какао с маршмеллоу, уверяя, что так они «делают этот мир чуточку добрее».       А ещё были яблочные пироги. Готовить их у Гермионы получалось далеко не всегда — тесто то липло, то расползалось, а однажды ее попытка приготовить «самый настоящий Нью-Йоркский пирог» закончилась тем, что мука покрыла кухню белым облаком, тесто пустилось в самостоятельное путешествие, а Виктор, вместо того чтобы убрать беспорядок, нарисовал на её щеках усики.       Тогда она смеялась до слёз, рассказывая ему, как на втором курсе превратилась в кота.       Теперь же слёзы приходили без смеха.       Она скучала по этим мелочам. По жизни, в которой не было места страху. В Бостоне можно было не оглядываться через плечо, не бояться увидеть тени прошлого. Там она была просто Гермионой Грейнджер, а не героиней чужих войн.       Психотерапия и группы поддержки, навязанные упрямой Лавандой Уизли, помогали — пусть ненадолго, но всё же давали передышку. Вдовы, потерявшие мужей в бесконечных конфликтах, понимали её без слов. Они говорили на одном языке, языке потерь и пустоты, которая поселилась в груди и не желала уходить. В их взглядах Гермиона читала знакомую боль, узнавая в них своё собственное отражение.       На встречах они рассказывали о том, каково это — просыпаться в холодной постели, находить его рубашку в глубине шкафа и вдруг осознавать, что запах уже выветрился. Как страшно поймать себя на улыбке, потому что с ней приходит вина. Как сложно ответить, когда ребёнок спрашивает: «А если бы папа был здесь, что бы он сказал?»       Гермиона сидела среди них, сжимая в руках чашку остывшего чая, и говорила правильные слова. Спокойным голосом, ровным тоном. Она убеждала других, будто убеждала саму себя:       — Мы не должны растворяться в этом. Они хотели бы, чтобы мы жили.       И ещё:       — Боль не уйдёт, но мы научимся дышать сквозь неё.       Иногда ей даже казалось, что она верит в это.       Но облегчение длилось недолго. Оно оставалось в стенах комнаты, где они сидели полукругом, цепляясь за чужие истории, как за спасательный круг. А потом приходил вечер, пустая квартира, тишина, что набрасывалась на неё, как зверь, и никакие слова уже не спасали.       Там, среди женщин, переживших ту же боль, она могла дышать. Но стоило захлопнуться двери, как приходило понимание: справляться нужно не только среди таких же, как она. Чтобы исцелиться, ей нужно было столкнуться, прежде всего, с самой собой.       Гермиона механически достала из шкафа любимую кружку — старую, с едва заметными трещинами в эмали, но до сих пор приятную на ощупь. Включила кофемашину, и кухня наполнилась терпким ароматом, обволакивающим, уютным. Виктор бы точно не одобрил. Он всегда ворчал, что она пьёт слишком много кофе, особенно на ночь, и с почти комичной строгостью пытался подсовывать ей травяные чаи.       — Ты, родная, себя совсем не бережёшь, — твердил он, обнимая её за талию, пока она неохотно отодвигала любимую чашку.       Она крепче сжала ручку кружки. Боль поднималась изнутри, как прилив, заполняя грудную клетку. «Я всё думаю о нашем будущем…»       Будущем, которое никогда не наступит. Их тихие семейные вечера, споры о книгах, его лёгкая щетина, царапающая её щёку по утрам. Дети — их дети, с его смуглой кожей и её непослушными кудрями. Всё, что могло бы случиться, но так и не случилось.       Она сделала глоток обжигающего кофе, пытаясь ухватиться за привычную горечь, за тепло в ладонях. Завтра она купит герберы. Поедет на кладбище. Если не для прощания, то хотя бы для того, чтобы пообещать ему, что справится. Что займётся собой.       Гермиона сжала пальцы на чашке и закрыла глаза.       — Я постараюсь, Вик. Честно.       Крукшанкс появился тихо, словно тень, мягко запрыгнул на стол и ткнулся мордой в её плечо. Его рыжая шерсть пахла чем-то тёплым, родным, и когда он выдал утробное, требовательное мурчание, Гермиона невольно улыбнулась.       — Я знаю, знаю, — прошептала она, проводя пальцами по его пушистой спине. — Тебе тоже надоело видеть меня в таком состоянии?       Кот заурчал громче, ткнувшись лбом ей в щёку, будто подтверждая её слова.       В этот момент воздух в кухне вспыхнул серебром, и из ниоткуда выскользнула грациозная пантера — Патронус Панси Паркинсон. Хищница обошла кухонный стол, её призрачные глаза вспыхнули насмешливым светом, и знакомый голос с характерными нотками сарказма раздался в полумраке:       — Грейнджер, ты знаешь, что если долго пить кофе и страдать в темноте, можно окончательно превратиться в романтическую героиню викторианской трагедии? А они, как известно, плохо заканчивали…       Гермиона скептически вскинула бровь, но ничего не сказала.       — В любом случае, — продолжала Панси уже мягче, — я загляну на выходных. Вытащу тебя в СПА, даже если придётся волочь силком. Так что можешь заранее морально подготовиться.       Пантера сделала ещё один круг по кухне и на миг задержалась, глядя прямо на неё.       — И да, я понимаю, как никто. Но это не значит, что я одобряю твой добровольный билет в клуб страдальцев. Завтра я напишу, и если ты не ответишь — пришлю Драко, а он нудный, сама знаешь.       Патронус растворился, оставив после себя лёгкое мерцание в воздухе.       Гермиона глубоко вдохнула, выдохнула и обняла Крукшанкса.       — Ну что, пушистый, похоже, у нас намечаются выходные не в одиночестве.       Их встреча в Америке была случайной. Или, возможно, неизбежной.       Гермиона тогда заканчивала последний курс, уже подала прошение на службу в Аврорат и пыталась привыкнуть к жизни в стране, где ей никто не напоминал о войне. Панси изучала зельеварение и параллельно разводилась с мужем, которого никогда не любила. Она сбежала в Штаты, надеясь наконец-то выстроить себя заново — не как дочь рода Паркинсон, не как бывшую невесту, не как тень прошлых ошибок, а просто как ведьму, которой не нужно ни перед кем отчитываться.       Они столкнулись в книжной лавке — в секции редких магических трав. Гермиона перебирала тома, пытаясь разобраться в американских видах ядовитых растений, а Панси раздражённо пыталась достать книгу с верхней полки.       — Грейнджер? — изумлённо протянула она, чуть не выронив том.       Гермиона моргнула. Она ожидала чего угодно — презрительной насмешки, неприятных воспоминаний, очередного «не думала, что ты пережила войну». Но Панси Паркинсон только смерила её взглядом с головы до ног, наклонила голову и ухмыльнулась:       — Судя по всему, тебе тоже было от чего бежать.       И почему-то именно эти слова разрушили стену между ними.       В то время Панси была яркой, ослепительной, с ног до головы облачённой в изысканный магический стиль с американским акцентом — свободнее, смелее, вызывающе красивее, чем когда-либо в Хогвартсе. Она была из тех людей, кто будто бы пламя несёт в груди и согревает всех вокруг, даже если сама при этом обжигается.       Сначала они просто пересекались в кафе, обсуждали книги, зельеварение, Бостонскую осень. Потом Панси, скрестив руки, как-то заявила:       — Ладно, Грейнджер, тебе явно нужен друг. Да и мне тоже. Если я ещё раз заплачу в одиночестве из-за этого идиотского брака, мне придётся заколдовать собственное отражение в зеркале, чтобы оно меня утешало.       А потом как-то незаметно они стали друг у друга своими. Панси таскала Гермиону по уютным кафе, хвалила её за выбор декоративных подушек и посуды, заставляла носить яркие платья и даже однажды дала совет в отношениях с Виктором.       — Скучноват на мой вкус, но надежен, как Гринготтс, и тебя любит, — пояснила она с довольной улыбкой. — Выходи за него, детка, не пожалеешь!       — Спасибо за заботу, — пробормотала Гермиона, но внутри стало теплее.       А когда Виктора не стало, Панси аппарировала к ней ночью, с бутылкой красного вина и фразой:       — Я не умею правильно утешать, но давай просто побуду рядом, а?       И она действительно осталась рядом.       Она была хорошим другом.       …И для неё, и, Гермиона знала это, для Малфоя.       Панси поддерживала их так, как умела: едким сарказмом, нарочитой заносчивостью и волчьей преданностью. Она не сюсюкала, не утешала жалостью — только встряхивала, вытаскивала из пустоты, как будто знала, что иначе они просто утонут.       Будто сама была на дне жизни, но сумела не только выплыть — взлететь.       Как и Джинни.       Гермиона никогда бы не подумала, что Малфой и Джинни смогут подружиться, но жизнь умела подкидывать сюрпризы. Они были разными, но упрямство и огонь внутри оказались схожими. Джинни не давала ему зацикливаться, не позволяла утонуть в самобичевании, срывала злость шутками и, когда нужно, просто садилась рядом, молча, с бутылкой огневиски или тарелкой куриного супа, в зависимости от степени трагичности ситуации.       Кажется, он даже благодарил её за это, по-своему — короткими кивками, редкими, но честными словами признательности.       Так они отыскали друзей среди хаоса, но себя пока так и не нашли.       Гермиона посмотрела в окно, где огни города были как звезды — светящиеся, но такие же далекие, и пообещала себе, что однажды ее душа тоже сможет отыскать путь домой.