Глава 7. До следующей недели

❝ Наша суть в том, кто мы под давлением, а не в том, какие мы, пока всё прекрасно. ❞

— Доктор Ланселот «Лэнс» Свитс Кости (Bones)

      Утро прокралось в её квартирку незаметно, разбросало по стенам мягкие, золотистые тени, обещая хороший день. Только ей было не до радости.       Наступило десятое марта — день, который она так ждала и которого так боялась. Сегодня не хотелось ни завтракать, ни пить ритуальный кофе, ни думать о работе. Она встала, долго стояла под горячей водой, надеясь смыть тревогу, вобрать в себя хоть каплю здравого смысла. Потом наспех оделась, задержалась у зеркала, изучая отражение. Одержимые тени в глазах. Мешки под ними. В уголках губ — усталость.       Она отвела взгляд, взяла заранее купленные бордовые герберы и с хлопком аппарировала на кладбище.       Её встретило утро: птицы оглушительно заливались песней, солнце уже выкатывалось из-за горизонта, а над землёй клубился лёгкий туман, поднимаясь с разомлевшей в первых весенних лучах земли.       Этот мир, наполненный жизнью, совершенно не вязался ни с этим местом, ни с тем, что творилось у неё внутри.       Гермиона лишь крепче сжала в озябших пальцах стебли цветов и шагнула к надгробию мужа.       Заклинанием расчистив опавшую листву и пожухлую траву, Гермиона опустилась на колени. Пальцы невольно скользнули по холодному стеклу, скрывающему фотографию Виктора, задержались на знакомых чертах.       Она помнила, как сражалась за то, чтобы его похоронили здесь, в Британии. Виктор всегда говорил, что Лондон, Хогвартс, вся эта холодная, чопорная Англия стали частью его судьбы. Если бы не она, он бы никогда не встретил Гермиону, не женился, не узнал бы, что такое настоящее счастье.       Здесь, в этой стране, принесшей им обоим и боль, и радость, он наконец обрёл покой.       Тогда ей помогли Гарри — со своим титулом героя, Муди — с неизменной суровостью, и даже сам Кингсли Шеклболт. Она была им благодарна.       Правда, друзья не одобряли её еженедельных визитов. Слишком частых. Слишком болезненных. Слишком затягивающих её в прошлое. Они не раз находили её здесь, ослабевшую, замёрзшую, опустошённую, и уводили, отпаивая успокоительной настойкой.       Но она всё равно возвращалась.       Потому что не могла иначе.       Часами она просиживала здесь, рассказывая Виктору о своей жизни. О сложных случаях в Аврорате — иногда даже спрашивала совета и мысленно представляла его ответ. О детях Гарри и Джинни, в которых души не чаяла. О том, как живёт Павел — её любимый фикус, который всё крепнет, растёт.       А потом сдавалась. Размазывала по щекам слёзы, шептала, что видит Виктора в каждом темноволосом прохожем. Что в Департаменте Гарри с Малфоем устроили товарищеский матч, но она не пойдёт — не сможет. Квиддич был важен для Виктора. А теперь его нет.       Кажется, всего неделю назад он сказал ей: «Я люблю тебя, родная».       А она ответила: «Я люблю тебя гораздо больше».       Но прошло уже три года.       А она до сих пор слышит его голос.       Она обещала быть сильной. Обещала позаботиться о себе. Обещала, потому что знала: Виктору этого хотелось бы.       Вот только… сначала она засадит в Азкабан банду отравителей. А потом напьётся с Малфоем до беспамятства, празднуя победу.       Вечером у неё сеанс психотерапии с Лавандой Браун, и она снова будет учить её проживать четыре стадии скорби.       Гермионе было всё равно.       Она справится. Она сильная. Она живёт, работает, смеётся, даже строит иллюзию будущего. Но этим утром ей хотелось разрыдаться в голос, сказать Виктору, как сильно она скучает. Как ненавидит весну за её дерзкую привычку возвращать жизнь туда, где, кажется, уже не осталось ничего живого.       Как сказать ему, что она никогда не искала спасителя.       Просто человека, который не побоится сидеть рядом, когда вокруг — кромешная тьма.       Таким был Виктор.       Он знал, когда молчать и когда говорить. Никогда не пытался вытаскивать её за шкирку из боли — просто был рядом, тёплый, надёжный. Варил чай с липой, когда у неё болела голова, накрывал одеялом, если она засыпала за книгами. Спокойно терпел, когда она бурчала, суетилась, злилась, выдыхал, целовал в макушку и говорил: «Хватит спасать всех, Гермиона. Сегодня моя очередь позаботиться о тебе».       Он учил её не только отдавать любовь, но и принимать её.       Говорил, что мир справится без неё. Что она имеет право на слабость. Что радость в мелочах — это не глупость, а искусство.       Как бы она хотела услышать его голос сейчас.       Но вместо этого она смахнула слёзы и прошептала:       — Я ничего не забыла, Вик.       Она помнила.       Именно это и убивало.       Сделав последний рваный вздох и сумев наконец немного успокоиться, Гермиона взглянула на часы, поморщилась и встала с колен, отряхнув джинсы от налипшей на них травы. Работа не давала времени на передышку. Жалеть себя дальше — непростительная слабость.       Окинув прощальным взглядом место последнего пристанища Виктора, она выдохнула:       — До следующей недели.       А потом развернулась и медленно пошла прочь.       Когда до выхода с кладбища оставалось всего ничего, её взгляд невольно зацепился за надгробье из белого мрамора. Изящное, простое. Никаких фамильных склепов, вычурных монументов, тяжёлых плит с пафосными эпитафиями. Только резная фигура феи цветов, склонившей голову, словно в прощании.       Гермиона замерла.       На надгробии лежал свежий букет снежневиков. Осторожно, аккуратно сложенный, будто кто-то подбирал каждый цветок с особой тщательностью. Рядом, прислонённый к камню, лежал детский рисунок. Большой рыжий кот, похожий на Крукшанкса, гонялся за бабочками на лугу. Подпись была очень аккуратной и разборчивой: «Для мамы».       Скорпиус.       Значит, Малфой был здесь недавно.       Гермиона медленно опустилась на корточки перед могилой Астории, провела пальцами по холодному мрамору. Она знала от Джинни, что Астория хотела, чтобы её кремировали, а прах развеяли над океаном. Грезила свободой, мечтала, чтобы её не заперли в фамильной усыпальнице среди надменных предков. И, в конце концов, она научилась летать.       — Привет, Астория, — тихо сказала она.       Жаль.       Жаль, что при жизни они почти не общались. Что не узнали друг друга лучше.       Астория Малфой всегда казалась ей кем-то тонким, призрачным, как тень на воде, но, судя по всему, в ней была особая сила. Она сумела выстроить что-то настоящее с Малфоем, сделать так, что даже спустя годы он приходил сюда, приносил ей редкие, волшебные цветы, расцветающие точно под Рождество.       «Ты была ему дорога», — подумала Гермиона.       И почему-то это знание отозвалось в груди тихой, тёплой болью.       Она задержалась у надгробия ещё на несколько секунд, потом мягко провела пальцами по рисунку Скорпиуса, словно прощаясь, и поднялась.       — Надеюсь, ты счастлива там, где ты есть, — сказала она.       А потом пошла дальше.

***

      День пролетел, как одно бесконечное сонное марево — то ли затянувшийся кошмар, то ли гнетущая серость бытия. К вечеру болела голова, и мысли путались, как после плохого сна. Не найдя ни одной новой зацепки по делу отравителей, Гермиона помогла Тонкс с колонией фейри, заполнила за Гарри раппорт и перекинулась с Малфоем парой коротких фраз. Пообещала, что пирог с персиком завтра будет за её счёт.       А теперь её ждала встреча с Лавандой Уизли.       Она не знала, радоваться этому или нет.       Порой хотелось, чтобы всё было не так сложно. Чтобы можно было просто прийти к ним в гости, повозиться с маленькой Роузи, послушать, как Лаванда смеётся, пока Рон, театрально возвышая голос, рассказывает, как весь день «в поте лица» копался в древних артефактах, пока Гермиона сражалась с преступностью. Он служил тут же, а Аврорате, но вместо опасной полевой практики, от души занимался амулетами и талисманами. Хотелось поужинать рагу, рецепт которого Молли передала невестке в строжайшей секретности, посидеть у камина, чувствуя себя частью чего-то тёплого и настоящего.       И Рон, и Лаванда были её опорой.       Рон был тем, на кого всегда можно было опереться.       В юности он казался ей слегка несуразным, вспыльчивым, иногда чересчур эмоциональным, но годы показали, каким он стал на самом деле. Рон был надёжным. Верным. Он не всегда находил нужные слова, но был рядом, когда это действительно имело значение. Он не пытался исправить то, что нельзя исправить, не учил её «жить дальше» — просто держал ее за руку, когда ей это было нужно.       В самые тёмные моменты, когда она не могла ни говорить, ни плакать, ни даже думать, он сидел с ней рядом, никуда не торопил. А когда наступали редкие моменты радости, Рон радовался вместе с ней, искренне и без зависти.       Она ценила его за это.       За то, что он остался в её жизни — не как любовь, а как семья.       За то, что, несмотря на всё, через что они прошли, их дружба только крепла.       Лаванда — жизнерадостная, но с глубиной, о которой раньше Гермиона не задумывалась. Серьёзная, когда нужно. Весёлая, когда можно. Бесконечно любящая свою семью.       Именно Лаванда, вопреки прошлому, оказалась тем человеком, кто помог ей справляться со скорбью. Она установила для Гермионы рутину — напомнила, что жизнь продолжается. Записала её в группу поддержки, научила практике журналинга. Утверждала, что йога не решит всех проблем, но сделает жизнь хотя бы чуточку светлее.       Именно она не позволяла Гермионе винить себя.       И, чёрт возьми, это работало.       Дом Уизли-Браун был полон света и уюта. Не такой шумный, как «Нора», но всё равно пропитанный теплом. Полки с книгами и кубками по Квиддичу, игрушки, небрежно брошенные на кресло, мягкий свет камина. На столе ждал чайник с чем-то ароматным — Лаванда всегда выбирала травяные сборы с медом, утверждая, что «у мира и так слишком много горечи».       — Ты напряжена, — заметила Лаванда, едва Гермиона опустилась в кресло.       — Как обычно.       — Как всегда, — поправила её Лаванда и скрестила ноги, устраиваясь напротив.       В окнах мягко шумел ветер.       — Ну, давай. Что сегодня?       Гермиона вздохнула, опустила плечи.       — Кладбище. Виктор. Как будто я застряла. Как будто всё это уже было сотни раз, но я всё равно иду туда, и всё повторяется.       — Потому что ты всё ещё скорбишь.       — Я справляюсь, — Гермиона сцепила пальцы.       — И никто не говорит обратного, — мягко откликнулась Лаванда. — Но ты разрешаешь себе только «справляться», а не проживать это. Разреши себе чувствовать, Гермиона. Ты не обязана быть сильной всё время.       Гермиона слабо усмехнулась:       — Этого от меня все и ждут.       Лаванда покачала головой.       — Этого ты ждёшь от себя.       Они замолчали. В комнате было тихо, только из кухни доносился приглушённый голос Рона — он укладывал Роузи спать, рассказывая ей сказку.       — Что бы сказал Виктор, если бы услышал, как ты говоришь о себе сейчас? — спросила Лаванда.       Гермиона закрыла глаза. Она знала ответ.       «Хватит, родная. Ты должна жить дальше.»       И почему-то на этот раз это не причиняло боль.       Лаванда заметила перемену в её лице и мягко улыбнулась:       — А теперь — чай. И никакого Аврората хотя бы на этот вечер.       Гермиона вздохнула.       — Хорошо.       Они покинули домашний кабинет Лаванды и отправились ужинать тем самым рагу.       Рон вышел из кухни, закутанный в домашний свитер, с чашкой чая в руках.       — Как там у Малфоя? Опять страдает от того, что ты умнее его?       Гермиона фыркнула:       — Ему бы такое и в голову не пришло.       Рон ухмыльнулся, сел в кресло напротив и просто посмотрел на неё.       — Ты как?       Простой вопрос.       Но в нём было столько заботы, что у Гермионы вдруг сжало горло.       — Живу дальше, — ответила она.       Рон кивнул.       — Это правильно.       Когда она вышла из дома, воздух был прохладным, но в груди почему-то стало теплее.       И тут серебристый свет озарил улицу — перед ней возник патронус. Изящный, стремительный дракон сверкнул на фоне темнеющего неба, выпустив клуб прозрачного пламени, а потом раздался знакомый голос:       «Грейнджер, сегодня в нашем кафе подают какое-то ужасно традиционное мясное британское блюдо. Я подумал, что ты захочешь составить мне компанию.»       Гермиона усмехнулась.       Вот же Малфой.       Она взглянула на дом Уизли, где за окном мелькнула Лаванда, будто проверяя, всё ли с ней в порядке.       Да. Всё было в порядке.       Она вдохнула прохладный воздух, запах чьего-то камина, шум листвы.       — Ладно, Малфой. Пирог всё равно завтра за мной.       И, усмехнувшись, аппарировала.