Глава 8. Доживем до рассвета

«Знаешь что, Косточка? Ты не одна. Ладно? Ты — мой напарник, понялa? Это просто дружеские объятия. Прими их.»

— Сили Бут, «Кости»

      Лондон жил своей жизнью.       Пятничная ночь взбудоражила город, наполнив его суетой, смехом, хлопаньем дверей такси и гулкими звуками шагов по мостовой. Люди торопились из офисов в пабы, с лекций — в кино, со свиданий — в клубы, и казалось, будто весь город сбежал на улицы, чтобы отпраздновать начало выходных.       Гермиона поёжилась от пронизывающего мартовского ветра и, задрав голову, задумчиво посмотрела на сияющие жёлтым светом фонари. Их свечение казалось мягким, даже уютным, но не для неё. Ей этот свет напоминал скорее тусклые блики, что дрожали на воде — зыбкие, ненадёжные.       Мимо неё с шумом пролетали машины, вспарывая светом фар серые тени, кто-то смеялся на другом конце улицы, шумно разговаривал по телефону, пытаясь докричаться до своего собеседника, а она стояла, словно бы в стороне от этого живого, бурлящего мира.       Она никогда не любила ночные улицы. Несмотря на годы боевой подготовки, на опыт, на рефлексы, в темноте ей всё равно было неуютно. Виктор часто шутил, что она читала слишком много книг о всяких монстрах. Слишком много раз видела, как даже самые смелые превращались в жертву, стоило погаснуть последнему фонарю.       Сейчас ей нужно было сделать выбор.       Малфой ждал ответа.       Она могла вернуться домой. Укрыться в тепле, заварить чай, попытаться заснуть. Только вот дома собственные мысли оглушали.       Она уже достаточно наплакалась сегодня.       Она снова посмотрела на искры от растаявшего в ночи патронуса и занесла палочку вверх.       «Наше кафе.»       Как будто у них действительно было что-то общее.       Гермиона вздохнула и скомандовала своей выдре:       — Передай Малфою, что первый раунд выпивки за ним.

***

      Малфой выбрал самый дальний столик у окна — тот, откуда открывался лучший обзор на мостовую. Он не любил сидеть спиной ко входу, но сегодня сделал исключение.       Прохожие за окном спешили отпраздновать пятницу с размахом. Кто-то неспешно выгуливал собаку, кто-то перебегал улицу на красный, кто-то, судя по выражению лица, всерьёз жалел, что напился ещё до полуночи. Лондон жил и дышал, как всегда.       Малфой воровато оглянулся, вытащил палочку и несколькими быстрыми движениями наложил на столик маскировочные чары и заглушающий полог. Нечего посторонним подслушивать их, и без того непростой, разговор.       «Теряю сноровку — зрелище так себе,» — усмехнулся он и спрятал оружие.       Если бы Лаванда Уизли сейчас его видела, она бы наверняка сделала бы вывод, что у него гиперфиксация. Или комплекс спасателя. Или оба сразу.       Он бы ответил что-нибудь саркастичное. Например:       — О, простите, доктор Уизли, но, боюсь, меня нельзя вылечить вашими чаями и растяжкой по утрам.       И продолжил бы заниматься своим делом.       Его, конечно, заботило, что скажут те, кого они с Грейнджер в шутку называли своей «обрётенной семьёй», но, с другой стороны…       Они не были ни на его на месте, ни на месте Грейнджер.       Все эти люди — Панси, Тео, Уизли, Лаванда с её терапией и Гарри с его вечной миссией спасения мира — они не понимали, что значит привыкнуть к одиночеству, прочно встроить его в свою жизнь, чтобы потом вдруг обнаружить, что оно давит тебе на грудь и не даёт дышать.       Так что спасибо за заботу, но, господа, вы ни черта в этом не понимаете.       Он просто хотел поговорить с Грейнджер. Возможно, о чём-то серьёзном. Возможно, о чём-то незначительном. Ведь порой именно в разговорах до рассвета скрывается так много важного.       Ирония была в том, что за все эти годы, проработав вместе, не раз спасая друг другу жизнь, они почти никогда не говорили по душам.       Каждый из них предпочитал прятаться в своём горе, словно от этого оно исчезнет.       И это, по словам всё той же Лаванды Уизли, было очень плохой стратегией.       Кафе, как всегда, было уютным, но не слишком многолюдным. Лёгкий аромат кофе и того самого фирменного шотландского блюда витал в воздухе, а за стойкой работала та же веселушка-Джесс, которая смотрела на Малфоя так, будто знала о нём что-то, чего не знал он сам.       За соседним столиком кто-то читал меню, так и не определившись с выбором, прихлёбывал чай, а в дальнем углу смеялась парочка, явно не замечая ничего вокруг.       Малфой выдохнул, откинулся на спинку стула и уставился на своё отражение в стекле.       Пожалуй, если Грейнджер сегодня откажется, он просто закажет себе что-то невероятно крепкое, выслушает пару острот от хозяйки кафе и смирится с тем, что он действительно стал тем самым человеком, который ждёт кого-то в кафе ночью в пятницу.       Но он надеялся, что она всё-таки придёт.       

***

      Грейнджер пришла, потому что не могла иначе.       С благодарностью передала Малфою пальто, одобрительно хмыкнула, заметив маскировочные чары, и села напротив.       — Ты всё предусмотрел, — прокомментировала она.       — Это мой врождённый талант, — отозвался Малфой, осмотрев ее с головы до ног.       К их столику подошла Джессика и весело поприветствовала Гермиону, словно только ее и ждала.       — Виски для тебя, шерри для дамы, — поставила она перед ними напитки. — И возьмите хаггис, не пожалеете.       — Ах да, — лениво кивнул Малфой. — Тот самый хаггис, ради которого и затевался этот вечер.       — Как я могу отказать, когда вы оба так его разрекламировали, — усмехнулась Гермиона.       Джессика фыркнула и скрылась за стойкой.       Гермиона подтянула к себе бокал, медленно, со вкусом сделала глоток вишнёвого ликёра и только потом подняла взгляд на напарника.       — Скажи, когда-нибудь станет легче?       Она не рассчитывала на ответ. Просто произнесла это вслух.       Но Малфой всё понял.       Он кивнул, уверенно, как будто сам часто задавал себе этот вопрос.       — Учишься жить с этим. Фильтруешь свою депрессию, как гной бубонтюбера, и постепенно находишь новые смыслы в жизни.       Гермиона медленно покачала головой.       — А что делать с чувством вины?       Малфой пожал плечами.       — Когда живёшь для кого-то, оно становится не столь невыносимым.       Она сделала ещё один глоток и, собравшись с духом, попросила:       — Расскажи, какой она была.       Он поднял бровь.       — Астория?       — Да. Мы пересекались пару раз — на свадьбе Рона и Лаванды, на новоселье у Панси и Тео, на дне рождения у Джеймса, но я так и не успела её узнать.       Малфой медленно выдохнул, уставившись в бокал.       — Она была как летний дождь, — наконец сказал он.       Гермиона чуть склонила голову, слушая.       — Как солнце, которое никогда не заходит.       В голосе Малфоя было что-то такое, от чего у неё свело сердце.       — Она была смелая, — продолжил он. — Не глупо-авантюрная, а по-настоящему смелая. Смотрела в лицо страху и улыбалась. Никогда не боялась магических экспериментов, хотя я не раз пытался ее предостеречь.       Он усмехнулся, но в глазах скользнула тоска.       — Астория верила, что магия — это искусство, а не просто сила. Она могла часами возиться с каким-нибудь древним артефактом, проверяя теории, которые никто не осмеливался проверять. А ещё… она любила цветы.       Гермиона внимательно слушала.       — Она мечтала о саде, где будет разводить снежневики, лаванду, вьющиеся розы. Считала, что у каждого растения есть душа, просто мы слишком невнимательны, чтобы её увидеть.       Он замолчал, снова глядя в бокал.       — И знаешь, что самое дурацкое? — вдруг сказал он. — В день её похорон я ждал, что пойдёт дождь. Как в книгах. Как в дурацком кино, на которое меня подсадил Поттер. Но было солнце.       Он горько усмехнулся.       — И я думал: конечно. Конечно, солнце. Она бы не хотела дождя.       Гермиона не сразу нашла, что сказать.       — Ты хорошо её помнишь.       — Я не могу её не помнить, — тихо ответил Малфой.       Они замолчали.       Но в этой тишине не было тяжести.       Была память.       И когда Джессика принесла заказ, Малфой наконец выдохнул, а Гермиона слабо улыбнулась:       — Ну что, Малфой? Покажешь мне, что такое ужасно традиционное мясное британское блюдо?       Он хмыкнул.       — Готовься, Грейнджер. Это будет испытание.       И, впервые за день, она позволила себе улыбнуться.       — Как там Скорпиус? — отложив вилку и довольно улыбнувшись, через некоторое время спросила Грейнджер.       Малфой, заказавший себе еще виски, наклонил бокал, понаблюдав, как янтарная жидкость лениво обливает стекло.       — С ним Панси, — ответил он. — Когда я уходил, она увлечённо читала ему Джанни Родари в оригинале. Обещала, что завтра явится по твою душу.       Гермиона фыркнула.       — Хорошо, что ты предупредил. Успею спрятаться.       — Боюсь, это не поможет, — хмыкнул Малфой.       Он сделал неторопливый глоток и чуть улыбнулся.       — А Скорп… Он замечательно. Любит бывать у своего крестного и тёти Панс. Привёз с собой лимонное печенье мне в подарок и теперь постоянно твердит, что маме и дедушке понравилось бы на патио у Тео.       Гермиона сжала губы.       — Он помнит мистера Малфоя?       Малфой задумчиво покрутил бокал в руках.       — Помнит. Хоть и всё больше считает своим вторым дедушкой профессора Снейпа… Оптимизмом он пошёл в Тори, и это хорошо.       — Как он справился с потерей матери? — мягко спросила Гермиона. — У вас остался её портрет?       Малфой отрицательно покачал головой.       — Нет, Тори настояла, чтобы его и не было. Не хотела, чтобы я и Скорп продолжали жить в иллюзиях.       Он замолчал, собираясь с мыслями.       — Она… знаешь, Грейнджер, она так отчаянно боролась.       Гермиона внимательно посмотрела на него.       — Научилась вязать, — продолжил Малфой, и его голос стал тише, — и упорно вязала свитер для Скорпиуса, хоть и жаловалась, что её руки уже не такие ловкие и сильные, как прежде.       Он опустил взгляд, слегка улыбнувшись, но в этой улыбке было больше боли, чем радости.       — Говорила, что раньше могла часами рисовать пейзажи, одним небрежным мазком оживляя сады и леса, а теперь не может удержать петли на месте. Но не сдавалась.       Малфой сжал пальцами переносицу, глубоко вдохнул.       — Говорила, что до последнего будет смотреть в небо, пусть даже в её глазах больше не сияют тысячи звёзд…       Гермиона не ответила.       Она просто была рядом.       Ей не нужно было говорить, что она понимает. Он это знал.       — Она обещала мне, — продолжил он, медленно переведя взгляд на неё. — Обещала, что останется в своих картинах. В цветах на подоконниках. В свитерах. Будет жить в Скорпиусе.       Он на секунду сжал пальцы в кулак.       — У него материнские глаза, — сказал он. — А у меня…       Он сделал паузу, будто впервые осознал, насколько мало у него осталось.       — У меня — только наша свадебная колдография.       Гермиона подалась вперёд, обхватила ладонями его ледяные пальцы, словно так могла согреть.       — Когда становится совсем невыносимо, я разговариваю с ней, — признался Малфой.       Она кивнула.       И он понял, что она понимает.       Что, наверное, так же говорит с Виктором.       Что, точно так же живёт в этой зыбкой реальности, где прошлое всё ещё пытается быть частью настоящего.       Гермиона чуть сжала его руку.       — Думаю, она бы тебя сейчас обняла, — тихо сказала она.       Малфой чуть наклонил голову.       — Думаешь?       — Да. А потом сказала бы: «Ты хорошо справляешься».       Он вздохнул.       — Ну, значит, она верила в меня больше, чем я в себя.       Они снова замолчали.       — Доживём до утра, Грейнджер? — лениво поинтересовался Малфой через время, проводя кончиками пальцев по ее следу от обручального кольца.       — Сложный вопрос, — задумчиво протянула она. — Но думаю, да.       И, когда он усмехнулся, она поняла, что не зря пришла сегодня в кафе.       — Этот вечер должен был быть о тебе, а вместо этого я сижу перед тобой и жалуюсь на судьбу, — проворчал Малфой, не особо переживая по этому поводу.       Гермиона махнула рукой.       — Мы в одной лодке. И потом, из тебя вечно слова клещами не вытянешь, так что, можно сказать, этот вечер оказался полезен нам обоим.       Он кивнул, чуть склонив голову.       — Заказать тебе кофе? Или чаю?       — Ты извиняешься?       — Я проявляю заботу, — парировал он. — Не привыкай.       Гермиона чуть улыбнулась и покачала головой.       — Кофе не помешает.       Малфой кивнул, но, прежде чем подозвать Джессику, вдруг спросил:       — Кстати, почему шерри? Тебе бы больше пошло Шардоне.       Она покрутила бокал в руках, глядя, как густой вишнёвый ликёр прилипает к стенкам.       — Виктор любил вишню… — тихо ответила она. — Это моя печальная собственная традиция.       Малфой немного помолчал, блуждая взглядом по помещению.       — Вот скажи мне, Грейнджер, почему мы так упорно отказываемся идти дальше?       Она посмотрела на него в упор.       Малфой сам ответил:       — Потому что мы хотим отомстить, словно бы это могло вернуть Тори и Виктора.       Она молчала, потягивая кофе.       — В глубине души мы оба прекрасно понимаем, что, как только засадим гадов в Азкабан, нам придётся окончательно снимать траур и идти в будущее, — его голос стал тише, но в нём не было ни злости, ни сарказма. Только спокойное, выверенное осознание.       Он скривился и посмотрел ей в глаза.       — Нам до чёртиков страшно, Грейнджер. Вот почему.       Гермиона медленно выдохнула.       — Да, — признала она.       И в этом слове прозвучало всё: её страх, её боль, её сопротивление.       Но также в этом было и что-то новое.       Какое-то тонкое принятие.

***

      Они вышли из кафе, когда ночной Лондон уже слегка поутих. Фонари разбрасывали жёлтые отсветы на мокрый асфальт, воздух был свежим и звенящим от мартовского холода.       Малфой молча предложил ей свой локоть.       Гермиона покосилась на него, но всё же взяла его под руку.       Они не спешили.       Просто шли вперёд, чуть синхронизируя шаги.       На углу, у точки аппарации, Гермиона остановилась и отпустила его руку.       — Спасибо за вечер, Малфой.       — Не благодари, — он чуть приподнял брови. — Я же тоже получил свою порцию бесплатной психотерапии.       Она закатила глаза в ответ.       Малфой вдруг шагнул ближе и без лишних слов обнял её. Коротко, крепко, тепло.       Просто как напарник.       Как друг.       Гермиона закрыла глаза, на секунду уткнувшись лбом в его плечо.       А потом отступила, глядя на него чуть мягче, чем раньше.       — До завтра, Малфой.       — До завтра, Грейнджер.       С лёгким хлопком она исчезла в воздухе.       Малфой постоял ещё пару секунд, сунул руки в карманы и, медленно качнув головой, тоже аппарировал.       Ночь всё ещё была холодной.       Но впервые за долгое время — не одинокой.