Превосходство и поражение // Jisung / PG-13

TW! паническая атака, паническое расстройство Читайте с осторожностью! В груди разливается тяжелый густой металл. Это не то тяжелое, приятное чувство, как когда встречаешь любимого человека. Это что-то холодное, чужое, и одновременно твое. Будто нечто отвергнутое, что хочет взойти на престол, выгрызть зубами власть над тобой, пригвоздить к земле и показать свое превосходство. Каждое движение становится мукой, каждое усилие – борьбой за выживание. Такая темная часть тебя, что сжирает собственного владельца. Хочет внушить страх, и это удается.Видится, будто на кончиках пальцев — смерть, гниль, разложение. Будто прикосновение к миру оскверняет его, превращая в прах. Хан старался тщетно вдохнуть уже в который раз. Воздух казался густым, липким, непроницаемым. Стояла глубокая ночь, закрадываясь в самые потаенные уголки души, выворачивая наружу страх. Сковало лёгкие и гортань, стрясти с себя это ощущение — не выходит. Он захлёбывается тишиной, в которой слышны лишь оглушительные удары собственного сердца. Он сжимает руками край раковины, включает холодную воду, умывает лицо. Но пока он не видит себя, кажется, что за его спиной кто-то стоит. Кто-то темный, зловещий, дышащий в спину своим ледяным дыханием. Хан сбрасывает это ощущение с плеч, но оно возвращается, цепляется за него, словно пиявка. — Там никого нет, — сжимает зубы и протирает глаза. Рывком берет полотенце, прикасается им к лицу. Чувствует, как мир будто качается, но на деле — это Джисон неустойчив. Он пытается удержаться, чтобы не упасть, чтобы не дать этой тьме поглотить себя. Хан продолжает держать полотенце у лица, стирая уже не воду, а пот, струящийся по вискам. Тело бросает то в жар, то в холод, заставляя Хана трястись. Джисон перебирает пальцами, вспоминая техники заземления, которым его учил психотерапевт. Нужно сосредоточиться на настоящем, вернуться в реальность, не дать страху увлечь себя в бездну. — Давай же, ну, — он убирает полотенце от лица и старается сосредоточиться на пяти предметах в ванной. Так… Упаковка сухих салфеток, зубная щетка Сонхи. Он сбивается, встряхнув головой. Сонхи…Её имя звучит как слабый луч света в этой кромешной тьме. — Джисон? Джисон, — его напряженных плеч касаются легкие ладони, но напряжение никуда не уходит, если не увеличивается. Он чувствует привычное объятие, призванное отогнать тьму, затмившую его мысли. Его поражает беспомощность перед ней. Стыд, похожий на крах. Каждый раз, когда она видит его таким — крах для него, лишь для него. В ней это каждый раз отражается заботой, трепетом, пережитой болью и попыткой — не только желанием — перенять все на себя. Уже привычно — создать безопасную среду, мягко успокоить, похлопывая по спине, дышать вместе. Не без труда — но дать ему лекарство, протянуть стакан воды, сместить фокус внимания. И никогда не винить его. Лишь принять, помочь, обнять. Стать той, кто сможет прогнать темноту. Той, кто сможет бороться с этой темнотой снова и снова. Тьма в груди, казалось, реагировала на прикосновение Сонхи, становясь еще более плотной, как будто ревнуя. Он пытался опереться на нее, ухватиться за ее тепло, но вместо этого чувствовал лишь собственную никчемность, свою неспособность справиться с этим мраком самостоятельно. Он чувствовал ее запах – тонкий аромат цитруса, который она всегда использовала. Этот запах обычно подбадривал, но сейчас он лишь подчеркивал разницу между ним и ею – между его тьмой внутри и ее настойчивой попыткой помочь. Он боялся запятнать ее своим мраком, испачкать своим безумием. — Прости, — прошептал он, голос сорвался, превратившись в хрип. Сонхи прижалась к нему еще сильнее. — Все хорошо. Ты в безопасности. Я здесь. Его пальцы непроизвольно вцепились в ее пижаму. Он знал, что ей больно, но не мог остановиться. Ему нужно было что-то, что доказывало, что она реальна, что она здесь, что она не призрак, не иллюзия, созданная его запятнанным разумом, ковыряющим себя. — Скажи что-нибудь, — прошептал он, — что угодно. Она отстранилась на мгновение, заглянула ему в глаза. В ее взгляде не было ни осуждения, ни страха, лишь нежность и забота. — Помнишь, мы планировали поехать на море в следующем месяце? — спросила она, ее голос дрожал, но она старалась говорить спокойно. — Я уже начала выбирать купальники. Хочу найти тот, с открытой спиной, о котором ты всегда говорил. Море. Купальник. Открытая спина. Каким-то образом, эти простые слова, эти планы на будущее, начали пробиваться сквозь туман в его голове. Он представил себе тепло солнца на коже, шум прибоя, песок под ногами. Это было так далеко от этого темного, холодного места, в котором он сейчас находился. — И мы обязательно попробуем те макаруны, о которых тебе рассказывала Минджу, — продолжила Сонхи, — помнишь, с соленой карамелью? Говорят, они невероятные. Макаруны. Соленая карамель. Вкус. Он попытался представить себе этот вкус, позволить ему заполнить его рот, вытеснить гниль и разложение, которые он чувствовал на кончиках пальцев. Он сделал глубокий вдох, стараясь ухватиться за эти мысли, за эти образы. Он почувствовал, как дрожь в теле начинает утихать, как металл в груди немного отступает, уступая место надежде, крошечной, слабой, но все же присутствующей. Он отпустил ее пижаму и медленно поднял руку, коснулся ее щеки. Ее кожа была теплой и мягкой. Настоящей. — Я… я помню, — прошептал он, — море… макаруны… — Вот видишь, — сказала она, — все уже становится лучше. Ты сильнее, чем ты думаешь. Мы справимся. Вместе. И в этот момент, впервые за эту тягучую ночь, Хан поверил ей. Тьма еще не отступила полностью, она все еще была там, притаившись в углу его сознания, но он больше не чувствовал себя совершенно беспомощным. У него была Сонхи, его маяк, его якорь, его надежда. И пока она была рядом, он знал, что сможет бороться. Он знал, что сможет выжить. Потому что он знал, что он не один.