Коснуться тебя.

      Ханджи Зое безумно улыбается. Кто же знал, что смерть её наступит не от того, что её сожрёт титан, а от того, что она сама им станет. Буквально в ближайшие пару минут. Она смотрит, как густой дым подступает всё ближе и ближе. Кажется, это начало конца. И командор не может сказать точно, конца чего: её жизни или же её отчаянной самозабвенной любви к низкорослому капитану, который стоит совсем неподалёку. Его взгляд полон тревоги — растерянный, почти дикий, как у зверя, попавшего в ловушку. Лишь ей одной удаётся заметить эту уязвимость, скрытую от посторонних глаз.       И пускай они оба понимают, что Ханджи уже не выжить, но ей, на самом-то деле, уже плевать. Видеть его в последний раз для неё уже счастье, большего и не нужно. Теплить в себе надежду на то, что он выкарабкается из этого дерьма, пройдёт до конца и заживёт счастливо – это то, благодаря чему вместо страха перед неизведанностью, тревоги и тошноты она чувствует лишь лёгкую меланхолию и необыкновенное умиротворение, что все эти четыре года казалось ей чем-то непостижимым.       Хочется что-то сказать напоследок, но слова режут горло. Едва ли Зое может сейчас даже дышать. Она может только впитывать в себя родные острые угловатые черты, что высечены словно топором. Его глубокие глаза вновь утягивают её, заставляют забыться даже в такой момент. Страх, спрятанный в глубине его взгляда, скрыт от внимания большинства, но не от её пристального взора. Каждая малейшая деталь в Аккермане давно засела в голове командора. Прочно и навека.       Зое оказывается настолько затянута своими мыслями, что сначала даже не замечает, как её осторожно касается трёхпалая рука.       — Очкастая, — сипло проговаривает Леви, а внутри "Очкастой" всё обрывается. Рушится, разбивается, тонет в желчи страданий и давно утерянных возможностей.       Леви, пожалуйста, не дави на больное. Даже если ненамеренно, даже если тебе это требуется. Пожалуйста.       — Вот и всё, — невесело усмехается в ответ женщина.       До ужаса хочется сохранить спокойствие и казаться невозмутимой, будто ничего страшного не происходит. Обычная тренировка, не более. Вот сейчас они закончат и пойдут в штаб. Заварят чай, без церемоний зайдут в кабинет Смита, обсудят всё: начиная от погоды заканчивая последними новостями из Митры. Было бы славно, на самом-то деле.       — Знаешь, однажды ночью, когда Эрвин был жив, я подумала: а какого это быть титаном? — она буквально выдавливает из себя нервный горький смешок в неудачной попытке разрядить напряжение. — Вот, шанс подвернулся. Ты не переживай, делай то, что должен.       А туман ведь тем временем становился всё ближе. Повисает молчание, которое почти сразу нарушает Леви:       — Зое, ты, блять, себя сейчас слышишь? — отчаяние сквозит в его словах, он уже не пытается скрывать своих чувств.       — Всё будет хорошо, — чуть увереннее произносит Ханджи. Улыбка, нежная и ласковая, расцветает на её губах. — Отставить панику, капитан Леви. Это приказ.       Капитан в ответ лишь делает пару неуверенных шагов навстречу. После чего следуют внезапные объятия. У Зое подкашиваются ноги, дрожь, наконец, берёт верх над её телом. Хочется разрыдаться, да так, чтобы всю боль выплеснуть за этот короткий миг.       — Что же ты со мной творишь, Аккерман? — не скрывая своего блестящего от слёз глаза, прерывисто шепчет Ханджи.       Несмотря на крупную дрожь, она обнимает мужчину в ответ. Крепко, чтобы точно удостовериться в реальности происходящего. Столько чувств разом рызрывают на части. Совсем бредовая идея закрадывается в её некогда светлую голову. А может и не совсем бредовая. Кто знает.       Ханджи живёт последние мгновения своей жизни, так чего ей бояться, правда? Впервые в её жизни сердце громче разума. Решительнее, сильнее, убедительнее.       Всё ещё находясь в объятиях, командор слегка отклоняется, дабы вновь взглянуть на любимое лицо, испещрённое свежими до конца не зажившими шрамами. Даже так этот мужчина был прекраснее любого человека, что всплывает в сознании Зое.       — Леви, — она робко, едва слышно шепчет имя того, кто сияет ярким светом в этом мрачном и несправедливом мире.       И ведь он беспрекословно отзывается глухим мычанием, заглядывает в её душу. На самом деле, Ханджи желает услышать ещё хоть одно словечко из его уст. Но ведь у них всегда было это глупое негласное правило: она говорит, он слушает.       — Я тебя люблю, — в самые губы надрывно выдыхает женщина. Наклоняясь ниже, Зое прижимается чувственным поцелуем к его устам. И незамедлительно получает более напористый ответ.       Она ощущает покалывание в кончиках пальцев рук и ног. Тело будто немеет. Хочется верить, что это от долгожданного ощущения чужих шероховатых губ на своих собственных, но нет. Совсем скоро она станет чудовищем в несколько метров ростом, издающим нечленораздельные звуки, желающим сожрать любого живого человека. Она потеряет всякую возможность мыслить, помнить, осознавать. Забудет этот поцелуй, забудет этого человека, забудет их общие маленькие моменты.       Ханджи медленно выпускает капитана из объятий, отстраняется. Делает назад шаг, второй, третий... Она знает, что навредит, если сейчас же не уйдёт. Но прежде, чем окончательно отступить на безопасное расстояние, бросает ободряющий взгляд, стараясь вложить в него всю свою уверенность:       — Тебе пора. Ещё увидимся, Леви.