Пламя.

Когда он стягивал с неё рубашку, ни одна несчастная пуговица со звонким стуком не упала на пол. Когда перед ним предстала обнажённая женская грудь, он не накинулся на неё, слово изголодавший зверь. Когда женщина, сидящая на его коленях, томно задышала ему на ухо, он не скинул её на кровать с желанием разложить и сожрать столь непривычно податливую пташку. Что-то изменилось в его прикосновениях, в его взгляде. Ханджи чувствовала это кожей. Леви стягивал рубашку со смуглого тела Зое не спеша, открывая давно знакомые ему участки бархатной кожи с неприсущим ему благоговением. Леви с наслаждением вдыхал её пряный запах, густым дымом заполняющий его лёгкие; нежно, едва касаясь губами, проводил себе дорожки через путеводные звёзды-родинки, будто боясь потеряться в Ханджи и не найти выход к реальности. Он удерживал её на своих коленях мучительно долго, совершенно не торопясь заломать ей руки и взять так, как они оба привыкли: грубо, беспощадно, жадно. Всё было так непривычно... любовно? — В какой момент ты стал таким нежным любовником? — спросила Зое, оставляя на мочке его уха лёгкий поцелуй. В её голосе слышалась улыбка. — У меня к тебе тот же вопрос, — сухо ответил Аккерман, чувственно сжимая грудь майора. — С чего вдруг не ведёшь меня? — Маленьким мальчикам пора учиться самостоятельности, Леви. Раздался громки шлепок, а после озорной смех. Аккерман напоследок провёл кончиками пальцев по её позвоночнику. Ханджи прогнулась под его касаниями, словно покорный ручей, и прижалась вплотную к груди Леви, обдавая его жаром, словно раскалённый чугун. Незамедлительно они оказались на кровати: капитан наконец устал томить себя и её? Как бы не так. Аккерман без проблем стянул с Зое штаны и нижнее бельё, полностью обнажая её перед собой, но действий никаких не предпринял. Леви любовался Ханджи. Неровное дыхание заставляло её грудную клетку зайтись в дрожи – он это заметил. Она вытягивалась на его кровати, словно одомашненная кошка, показывающая, где следует погладить – это также не скрылось от его глаз. Леви упивался Ханджи. Он оглаживал её бока касаниями-бабочками, спускался к талии, к бёдрам, ниже, пока не добрался до заветной промежности. Бледные пальцы тонули в горячих складках, нажимали ощутимо, но не требовательно, даже скорее дразняще, намеренно игнорируя бугорок клитора. Безусловно, Аккерману нравилось видеть, как Зое в исступлении едва ли не молит его о своевременном продолжении. Она ждала действий от него, лепетала что-то, словно в бреду, но не приказывала, как обычно любила это делать – лишь намекала, подсказывала, просила. Без слов. Но он её прекрасно понимал. Рука Ханджи опустилась на голову Леви – он наклонился ниже, сплошным мазком языка проведя по и без того мокрым половым губам. Хриплый вздох Зое едва не перешёл в блаженный стон. Она дёрнула тазом – он поддался ближе, глубже, язык скользнул внутрь, оглаживая напряжённые раскалённые мышцы, пробуя сладковатые соки. Ханджи издала первый за их ночь тихий стон, звуковой волной прошедший по самому позвоночнику Аккермана дрожью и табуном мурашек. Леви чувствовал то, как она изнывала, как едва держалась за реальность, сжимая собственную грудь и прокручивая между пальцев бусину порозовевшего соска, зарывая другую руку в чёрные волосы, сжимая их до болезненного шипения Аккермана. — Я сейчас... — она выгнулась в пояснице с протяжным стоном, стоило юркому языку будто невзначай задеть набухшую жемчужину клитора. — ...кончу, Аккерман, чтоб тебя! Скрыть усмешку в глазах и голосе капитану не удалось: — Не кричи, очкастая. В последний раз припав губами к внутренней стороне бедра Зое, оставляя там пылающий след поцелуя, он отстранился и поднялся на колени. В глазах Ханджи он стал неприступной скалой, взметнувшейся над её распростёртым телом. Аристократично длинные пальцы расстёгивали пряжку ремня, высвобождали полы рубашки из плена форменных штанов, а пуговицы – из петель. Ханджи даже не участвовала в обнажении столь до безумия сексуального тела, только вглядывалась в его лицо с хитрым прищуром, кончиками пальцев ног поглаживая мужские бока. — Чего так пялишься? — спросил Леви, стянув с себя рубашку. Ханджи показалось или в его голосе слышалось смущение? — Редко выпадает шанс увидеть тебя таким чумазым и взлохмаченным, — хохотнула Зое. Капитан лишь закатил глаза. Ладонью он собрал всю влагу со своего лица и вновь рукой спустился к влагалищу, без поддразниваний ввёл один палец под её сладостное мычание, а спустя несколько секунд подключил и второй. Полностью поглощённый реакцией Зое на его ласку, Леви не сразу ощутил женскую ладонь, проникающую под его бельё. Внезапное, нежное сжатие члена вырвало из него сдавленный стон, а плавные поглаживания вдоль всей длины заставили его бедра неудержимо скользнуть ей навстречу. Они двигали руками безумно медленно, так, будто собирались уже сейчас довести друг друга до умоляющего скулежа, до дрожащих коленок и обмякшего тела. Леви склонился над шеей Ханджи, едва не облизывая губы от предвкушения пиршества. Он оставлял поцелуи один за другим, спускаясь от челюсти до ключиц и обратно, а после проделывал тот же путь, заменяя поцелуи маленькими укусами, словно кот играющийся с мышкой. Со столь желанной мышкой, что становилось дурно от каждого её скрипучего выдоха, вызванного его пальцами и поцелуями-укусами. По правде говоря, Аккерман становился жадным каждый раз, как дело касалось Зое. Ему мало одной шеи – он перешёл на грудь, свободной рукой сжал левую, правую же принялся ласкать ртом. Поцелуями вычерчивая ареол соска, вылизывая солоновато-сладкую кожу, он не скрывая дразнил майора, вынуждал её выпячивать грудь, просить больше, вновь умостить руку на его макушке, оставляя член без внимания. И лишь когда её тихое мычание стало почти мольбой, Леви обхватил губами её сосок, нежно вылизывая, дразня покусыванием и вновь возвращаясь к ласковым прикосновениям. Давно стало ясно: капитан играл в долгую. Сегодня он хотел доводить Зое до состояния, смежным со сладострастным безумием, он хотел видеть её нетерпение и потерю контроля над ситуацией. Ханджи понимала это. Она сдалась, как того и хотел Аккерман: — Леви, прекрати медлить, — с придыханием прошептала майор. — Ну же. Её слова словно спусковой крючок для Леви. Он и сам изрядно устал, хотел наконец распробовать Ханджи полностью не только снаружи, но и внутри. Раскалённая плоть медленно погружалась во влажную тесноту, давая прочувствовать каждый миллиметр, каждое неровное движение. Зое выдыхала сквозь зубы, в отчаянной надежде хватаясь за мужские плечи. Она трепетала под ним, льнула ближе, прижимала его к себе, шептала мольбы и нисколько не целомудренные комментарии. Ханджи впервые затерялась в нём. В ощущениях, что он дарил ей. В его словах и в его присутствии. Впервые она не держала его в узде. Зое открывалась ему, как никогда раньше. Она сжимала его плечи и спину чуть дольше, стонала протяжнее и нежнее, а ноги раздвигала не так широко, как обычно, не с желанием показать всему миру её отдачу, а с желанием открыться лишь Аккерману. На смену багровым отметинам пришли розоватые засосы, лишенные прежней жажды поглощения и бурной демонстрации силы. Демоны неконтролируемой страсти в их сердцах уснули, убаюканные лаской. То, что было между ними в эти минуты, не передача абсолютного контроля – это сплетение их душ. Это что-то настолько трепетное, что им понадобится ещё десяток бессонных ночей, чтобы понять природу этих чувств. Но сейчас они отдавались друг другу беспрекословно и без остатка. Каждый толчок, набирающий скорость, разносился по всему женскому телу приятными спазмами, оплетающими каждую клеточку нутра, словно молодая лоза. Аккерман наслаждался Ханджи, оглаживал плоский живот, талию, бёдра, грудь – всё, до чего был способен дотронуться. Он думал лишь о ней, о её удовольствии, внимал каждой просьбе и каждой дрожи. Каждое его прикосновение зажигало новую искру внутри неё, разнося пламя по их телам. И в этом огне они горели вместе.